Книга Дикий, дикий Запад, страница 89 – Екатерина Насута

— Только не говорите, что они тоже…

— Их разлучили в юном возрасте, опасаясь, что история повторится.

— То есть я… выходит, что я… – Милисента потрогала лицо. – Потомок этих…

— Именно.

— Но это же все когда случилось!

— Кхемет зря опасались. Божественная кровь не слабеет с годами. Она может спать, но потом, когда приходит час, кровь пробуждается.

— Понятно. – Эдди почесал за ухом. – А я, стало быть, обыкновенный?

— Ты же знаешь, что нет. – Сиу обратила взор на орка.

— В том смысле, что не из этих вот… кхемет.

— Не из этих.

Эдди хмыкнул и задумался.

И Чарльз тоже задумался. Не то чтобы он взял и безоговорочно поверил в эту сказку, но что-то такое было, несомненно. Что-то, что заставляло тени держаться в стороне от костра, а само это место делало если не вовсе безопасным, то почти.

И если так…

Если и вправду есть пусть не божественная кровь, но одаренность… и эта одаренность… она есть у Милли, но нет у Эдди. Почему? Отец у них общий, а вот матери разные.

Стало быть, дело в леди Элизабет.

И еще в Великом Змее, который когда-то провел обряд, желая получить одаренное дитя. Мог ли он вмешаться этим обрядом в естественный ход вещей? То есть, несомненно, мог и вмешался. Но вот разбудить древнюю спящую силу?

— И что теперь? – задала вопрос Милли.

— Теперь? Теперь у нас есть шанс дожить до рассвета, – ответила сиу, укладываясь на одеялах. Она свернулась калачиком и широко, как-то совсем уж по-кошачьи, зевнула. – Отдыхай, дитя проклятых земель. Силы тебе еще пригодятся.

Я пыталась уснуть.

Честно.

Но вот… я и кхемет? Кровожадные твари, которые… которые построили это странное место. Пугающее. Или уже не пугающее? Страх исчез, зато появилось такое чувство, будто я, наконец, дома.

Здесь мое место.

И только здесь.

Там, раньше, я жила чужой жизнью. Притворялась. А в притворстве нет ничего хорошего. Положа руку на сердце, я всегда-то чувствовала свою инаковость. Пожалуй, даже Эдди приходился больше к месту в Последнем Приюте, чем я. И на Востоке будет ничуть не лучше.

Там все женщины ходят в платьях. И вежливые. Раскланиваются друг с другом. Ведут чинные беседы. В театры ездят или еще куда. И главное, помнят про этикет.

Я вечно о нем забываю.

Я села. И тотчас, очнувшись ото сна, сел и Эдди.

— Все хорошо? – Он нахмурился.

— Время к рассвету, – сказала я, подбирая одеяло. – Надо собираться.

— Ты не хочешь?

Он всегда-то меня понимал, Эдди. Он понятливый. И умный. Заботливый.

Он сумеет объяснить матушке, почему я осталась. А я останусь?

— Нет, – тихо сказала я, прижимаясь к Эдди. – Можно я к тебе?

В детстве я ничего не боялась, пожалуй кроме пьяного папаши, особенно когда он, забывшись, начинал горланить песни или кричать. Стрелять еще мог. Боялась я не за себя, а за матушку, которая спешила его успокоить.

Вдруг однажды случилось бы страшное?

Теперь я понимаю, что не зря боялась.

Всенепременно случилось бы. И… и он бы выстрелил. Или ударил. Рукой, ножом… наверное, хорошо, что его убили. Жаль, что так поздно. Главное, в тот вечер, когда приехал Эдди, отец снова напился и стал орать, что в доме его не уважают.

Что мы нахлебники.

Что… много всего. И я оцепенела от ужаса. А потом, наверное, пытаясь хоть как-то с ужасом этим справиться, заглянула в комнату, где поселили Эдди. И сказала: