Книга Громов. Хозяин теней. 7, страница 126 – Екатерина Насута

— Не побоялась? — уточнил Рваный.

— Чего? Раз крест в руку взяла, стало быть, человек, — Парашка плечом дёрнула. — Я тогда ещё подумала, что тварюка какая-то наскочила. Оно ж случается. У нас на деревне было разок, когда на человека-то… тварюки силу от сердца тянут, и тепло. А креста боятся.

Странно, но в этом была своя логика.

— А Машка крест взяла. Я ей ещё и сказала так, мол, прочитай «Отче наш». Оно ж первое дело, если помочь. Она, гляжу, лежит, в крест вцепившись, шепчет. И полегчало. Ну я-то кипяточку, чайку запарила. А самой страсть до чего боязно. Сижу и слухаю, а ну как чего шевелится? За дверь-то? А ну как та тварюга Машку отпустила, а сама по следу пошла.

Кстати, вполне себе логичное опасение.

— Дверь-то хорошая, крепкая. Мы с Машкой сразу старую сменили. И засов добрый поставили. А опосля ещё батюшку позвали, чтоб посвятил. Три рубля взял, паскуда этакая.

Сказано было без малейшего уважения к сану.

— Ну, уже ж тогда же ж, когда Машка помёрла и недобре стало, я его внове кликнула. Он походил важный такой. Пузо наперёд ево, бородища… — Парашка развела руками. — Голос-то славный, трубный. Псалмы спел, свечечку спалил, да говорит, теперь, мол, пять рублёв, потому как порченая квартирка-то! Тьфу!

Парашка сплюнула под ноги.

— Ахрипов? — уточнил Хлыза. — К нему без толку. Он безверный. Другим разом иди в Еленинскую. Там батюшка крепкий. Правда, тебя, иродищу этакую, и кадилом по лбу окрестить может. Но уж если заговорит, так прямо душа развернётся.

— Так сгинул он, — произнёс Рваный, вытаскивая из мешочка на поясе нашлёпку, которую примостил на нос. Вот не знаю, зачем, потому что лучше не стало. Кожаный мешочек крепился ремешками, и от этой сбруи лицо его стало ещё более жутким. Уж дня три как, а может и четыре.

Три дня? Тогда это не Ворон. Три дня тому он сидел в гимназии, как и четыре.

— Как? — Хлыза аж подскочил.

— Не знаю. Ко мне приходили. Кланялись. Просили подсобить, ежели чего.

— Так надо…

— Ежели чего — подсобим. А вы, — Рваный глянул на нас. — Ваш этот батюшку? Ежели ваш, то звиняйте, за вами сила, да правда у нас своя. И суд тоже.

— Не наш, — покачал я головой. — Точно не наш. Только не один он тут промышляет.

— Коль знаете чего, то, мы, может, и не благородственные, но долги чтим, — сказал Хлыза и сапогом о сапог стукнул, грязь сбивая. — Я батюшку Ануфрия сызмальства ведаю. Стыдно, конечне, было перед ним, что вот так повернулся, пошёл по кривой-то дорожке. Он меня и грамоте учил, и жизни. Да только не доучил. Или голова дурная науку не приняла, но за него любому глотку вскрою, не погляжу…

— Охолонь, — произнёс Рваный. — Не пугай мальцов.

— Этих напугаешь. Коль поможете, должником стану. Хотите, душою поклянусь?

И снова я ощутил едва заметное движение силы.

— Аккуратней со словами, — к мужикам этим у меня претензий не было. Да и не враги мы. Союзники? Сомнительные. Но я не брезгливый, чтобы перебираться. А эти, пусть и невидимые сверху, с высот аристократического полёта, способные на многое — Услышать могут, а там и запомнить, и спросить. Но глянуть надобно, где этот батюшка был, и где жил… только не мне.

Я поморщился.

Если батюшка и вправду верующий, а похоже, что так оно и есть — вон, отголоски силы его и в этом бандюгане звучат — то мне там будет, мягко говоря, неуютненько. И сомневаюсь, что тени возьмут след.