Книга Громов. Хозяин теней. 7, страница 125 – Екатерина Насута

— Тогда кистенём обзавелась?

— Ага. Эта штука, с песком, конечно, хороша, если так-то, но кистень всяко понадёжней будет.

И спорить не стану.

— Машка… она с виду такая… ну, махонькая, девчонка девчонкой. Её прежде в гимназисточку рядили.

Меня замутило, а вот Парашка будто и не заметила.

— Находились охотники. А с лицом порченным, то какая гимназистка? Ну и тут, иные думали, что ежели махонькая, то и не отобьётся. А бить она умела. И колбасою своею, и свинчаткой. И ножичек у ней был. Чего пялишься, Рваный? Твои коты только деньгу брать гораздыя.

— Не мои.

— А чьи ещё? Как помочь надобно, то хоть криком изойди, никто не пошевелится. Вот и приходится самим. Тогда-то я ей и сказала, что надобно промысел прикрывать. Уж больно неспокойно сделалось. Эти вон, — она кивнула на Рваного с мужичком. — Шерстят, ловят упыря, да где его поймать обычному человеку-то. Да и вовсе муть какая-то творится. Ладно, упырь, но и так-то девки пропадают.

— Чего⁈ — возмутился Хлыза.

— А то ты не ведаешь? Как есть… и не только девки. Мальчик куда подевался?

— Это кто? — уточнил я.

— Щипач один, — пояснили мне, пусть и неохотно.

— А ещё Барыня. Это тоже из их вот, — Парашка указала пальцем. — Воровка. Под благородную держалась. Приоденется. Выйдет на этот… прометан.

— Променад? — поправил её Демидов.

— Во-во… а сама поглядывает, где и чего. Личико свеженькое, сама — чисто барышня, хоть и из бедных. То в трамвайчике прокатится, то по улочкам пройдёт, бывает споткнётся, а кавалер и радый помочь.

— Много говоришь, — недовольно протянул Рваный и на меня покосился.

— Много. Только куда она сгинула-то? А ещё…

— Парашка!

— Чего⁈ Пропадают люди! И всякие пропадают! Юродивый один тут хаживал. Такой, тихий, ласковый. И как дня доброго пожелает, так и будет тебе весь день везти! И во внутрях хорошо сделается, будто ангел господень душу маслицем помажет. Тоже который день нету. И те, которые появляются, говорят…

— Парашка! — окрик был низким, рычащим. И Парашка примолкла ненадолго.

— Нехорошо становится. Беспокойно.

Верю. Потому что мне тоже нехорошо и беспокойно. И я даже примерно представляю, почему эти люди пропадали и куда.

— И Машке я говорила, что уходить надобно. Только она послушает, кивнёт и снова… правда, уже стала таиться. Домой никого не таскала, куда-то до подворотни. Были у ней места. Вот. Не бросать же ж её? А тем разом, по весне аккурат, приболела я. Что-то где-то продуло. Да так, что прям думала, всё, душу отдам. Встать не могла. И Машка сидела. Поила водицей. Еду носила. А как полегчало мне, так и ушла. Я просила погодить. Прожили б… было на что. Не гляди. Нету ужо. Домой давно отправила.

Я вот ей не поверил.

Но Демидов протянул ещё один рубль, который вновь же во рту исчез. Или она их сразу глотает? Что-то я такое слышал. Рубль не большой, выйдет естественным путём, особенно, если принять лекарство слабительное. Но случится это дома, в безопасном месте.

— Вернулась она под утро. Сама не своя. На ногах стоит и трясётся. Глаза выпучила. Я у ней спрашиваю, чего, мол? А она только головой дёргает да икает так. Ик, ик, — Парашка задёргалась, повторяя. — Но ни словечка вымолвить не способная. Тронула — а она леденющая, что покойница. Уж я-то тогда перепужалася — страсть! И крестом её осенила. А она от этого аж задышала. И головой давай кивать, мол, ещё, ещё. Я, значится, снова. А после уже сообразила, сняла крестик свой, нательный, и ей сунула. Машка в него и вцепилася. Ну и упала, прям на месте. Я едва подхватить успела. Отволокла её от двери. А дверь заперла.