Книга Хозяин теней 4, страница 157 – Екатерина Насута

— А у него вышло? Он ведь жив?

— Вполне. Жив и весьма зол. К сожалению, дела потребовали его присутствия в ином месте.

Хорошо, что жив.

Очень.

— Он просил извиниться за вред, который причинил вам, сам того не желая. И надеется, что это никоим образом не повлияет на ваши добрые отношения.

Умеют тут изъясняться, однако.

Красиво.

— Не повлияет, — я всё-таки задрал руку и поскрёб спину. Как хорошо… — Я понимаю, что не нарочно… стало быть, промахнулись?

— А то. Алексей Михайлович выступил на следующий день. Речь, конечно, получилась не столь цветистою, но весьма доходчивой. Он встретил репортёров на развалинах больницы, наглядно продемонстрировав цену этого самого народного блага. Впервые, пожалуй, мнение общества оказалось не на стороне борцов за революцию.[2]

Это было сказано задумчиво.

И Карп Евстратович потрогал шрам. А ведь досталось ему не стеклом и не пулей. От стекла на Метелькином лице следов не осталось. И мне вон шкуру свежую отрастили. А у него шрам.

Значит, что-то такое задело, с чем Николай Степанович при всей его силе не справился.

— Всё же нападение на госпиталь — это… чересчур.

При том, что нападение удалось отбить.

Полагаю, расчёт был на классическое «победителей не судят». Но победителей не было. Только трупы. Вот общественность и удивилась.

Ужаснулась.

Здесь ещё не привыкли к тому, что трупы — это не всегда именно те, которые за революцию или против. И госпиталь… госпиталь — это такое место, в которое нельзя вот так.

С револьверами.

А они пришли.

— Более того, Алексей Михайлович повторил своё выступление по радио, что тоже, как мы полагаем, окажет своё воздействие.

Я бы так сильно не рассчитывал. Радио тут не в каждой деревне имеется, насколько знаю. Но пускай. Хуже точно не будет.

— Вы ещё газетчикам посоветуйте, чтоб написали про погибших. Такие вот истории из жизни, что, мол, хороший муж, заботливый отец. Дети остались сиротами и так далее… чтоб не про политику, про людей. А то ведь в жандармах людей и не видят.

— Пожалуй, — Карп Евстратович задумался. — Это может быть интересно.

— Но так, вы их не уничтожили? В доме?

— Верно.

— И главари ушли?

— Тоже верно.

— Светлый?

— Скорее всего. Пытаюсь выяснить, чей агент, но, как видите, я и сам слегка… не в форме.

— Задело?

— Увы.

— Так что тут вообще случилось? Ну… про ту девицу я в курсе.

— Алевтина Высоковская. Бывшая студентка медицинских курсов. Отчислена за участие в революционном кружке, после чего батюшка попытался выдать её замуж, спасая семью от позора. Она же ушла из дому к новому другу, с которым и жила во грехе до тех пор, пока он вновь не попал в поле зрения полиции.

— И?

Вот чую глубоко трагичную историю.

— Вместо того, чтобы пройти в отделение, как его просили, застрелил жандарма, ранил дворника, а после направился в то самое отделение, где попытался убить ещё троих, но был застрелен.

М-да, трагизм имеется.

— Высоковская исчезла. При обыске комнаты, в которой они обитали, были обнаружены листовки, а ещё два револьвера и несколько динамитных шашек.

В общем, невинноубиенным парня назвать нельзя. Но девица наверняка полагала, что пострадал он ни за что, а потому и вознамерилась мстить.

И отомстила.

Дура, что сказать. И… нет, не жаль. Ни капли. Если б она пошла искать тех, кто застрелил её благоверного, оно бы как-то можно было оправдать. Месть там. Обида. Но она пришла в госпиталь. К раненым. К тем, кто навещает этих раненых. К целителям и сёстрам милосердия.