Онлайн книга «Громов: Хозяин теней 2»
|
— Есть… — Алексей Михайлович оттолкнулся от стены. — Идём. — Но… — Эта дрянь опасна в первые минут двадцать. К счастью, потом очень быстро распадается. Я бы не сказал, что совсем уж распадается. Тень вон дожрала остатки и теперь лениво перекатывала последний шарик между лапами. При том, что шарик был мелкий и играла она когтями. Детёныш, стало быть… Из вагона мы выбрались. И не знаю, как Алексей Михайлович, но я с наслаждением вдохнул прохладный воздух. Чтоб вас… ощущение, что из помойки выбрался. Потянуло и одежду содрать, до того показалась та… грязною? Скверною? Главное такое вот, будто липкою сделалась, тяжёлою, влажноватою. Причём не только у меня подобное чувство. Вон, Алексей Михайлович рванул узел галстука, рот открыл и дышит тяжко, сипло и часто. Но нет, головой тряхнул — упрямый — и вперёд, к вагону. А я следом. Кстати, тихо вокруг. Тень, выбравшаяся, тоже никого и ничего подозрительного не видит. Стало быть, и вправду разбежались нападавшие. Поезду, конечно, досталось. Вон, впереди дымит чего-то, чадит, чёрные клубы ползут под вагонами. И как бы не рвануло. — А не могут они напоследок взорвать? Ну, поезд? — я перехватываю Алексея Михайловича и на дымы указываю. — От злости? — Могут в теории. Но на практике заряд понадобится немалой силы. А это так, прикрытие. Давно уже отступили, верно… чтоб вас. Он матерится долго и от души. А потом лезет-таки в дыру. У меня ж в голове одно — почему его Кастратом-то прозвали. Яйца у него есть. Причём такие, что того и гляди при ходьбе позвякивать начнут. А… Додумывать не успеваю. Голова вдруг разламывается от боли. И я хватаюсь за неё руками, чувствуя под ними, как что-то хрустит, ломается внутри. Твою же ж… Не вовремя как! Как не вовремя… [1] Кропоткин, «Речи бунтовщика». Написаны на французском языке, но после переведены и изданы в России Глава 18 Глава 18 «…следует понимать, что толпа подобна капризному ребенку, которому в первую очередь необходима строгость, ибо следование путём исполнения желаний данного дитяти приведёт лишь к возникновению бессчётного количества новых. А потому следует говорить не о так называемом „облегчении существования“, на которое модно ссылаться ныне, но на усиление мер предотвращающих развращение умов рабочих…» Из докладной записки Государю. Палата. Окошко. Лист жёлтый к стеклу прилип. И первая мысль, что в коме я на сей раз пролежал до самой осени. Потом, правда, вижу, что там, за окном, светло и зелено, и значит, всё не так уж печально. Потом дёргаюсь, пытаясь нащупать связь. И… Хрен вам. Перенапрягся? Там, в том мире? В попытках задержаться в нём? Может, так… а может, я всё-таки помер? От пули? От ещё какой пакости? И обидно. Прям-таки до детских слёз обидно. И от обиды этой закипает злость. И ещё от осознания собственной беспомощности. От понимания, что ничего-то я не сделаю. А Савка… удержит ли он тень? Большего ведь и не нужно. А если нет, то… что будет делать тварь, получив свободу? Она ведь людей жрала. Плохих, но людей. И не продолжит ли? Того же Алексея Михайловича… а следом? Пётр Васильевич? Серёга? Его сестра? Матрёна… там хватит людей. Чтоб вас всех! Мне надо. Назад надо. И срочно… только сил опять хватает лишь на то, чтобы дотянуться до кнопки вызова. Правда, чем мне помогут врачи — не знаю. |