Онлайн книга «Громов: Хозяин теней 2»
|
— Вот сразу видно нуворишей… — бросил обиженный Лёвский, но на место присел. — Вы просто не способны сполна оценить опасность, которую представляют жиды. Не хотите понимать их коварства и… — Мы не «не хотим понимать», — донёсся голос со второй верхней полки. — Мы устали слушать это вот всё. Ты лучше вон, как революционеры, собери кружок и втирай таким же блаженным великие идеи. А нам дай поспать. Тень подхватила белёсую дымку, что вилась у ног Лёвушкина, а потом покинула купе. Снова пустое. А нет, просто хозяин вышел. Вон самовар стоит, мундир висит на плечиках. Тут же — пара сапог. На полке — раскрытый чемодан, часть содержимого которого выложена рядом. — Денщик едет, — сказал Еремей, когда я описал ему. — Видать, чай понёс. И вправду. В соседнем купе обнаружился и искомый денщик — седовласый мужчина, выставлявший на столик стаканы с чаем. И Лаврушин, и незнакомый офицер с болезненно-бледным лицом. Он и сидел как-то скособочась, опираясь на подушку. — Вам бы ещё в госпитале отлежаться, Никодим Болеславович, — с укором произнёс Лаврушин. — Кто бы говорил. Не вы ли, Пётр Васильевич, из госпиталя можно сказать сбежали? А тут… уже остатки… затянется. Вон, Демид, не даст соврать. Мазать мажем, обрабатывать обрабатываем. Зелья нам выдали. Что болит, то, конечно, неприятно весьма, но уж как есть… — Может, ещё подушек принесть? — Не стоит. Вы скажите лучше, и вправду ожидаете нападения? — серебряная ложечка позвякивает, касаясь стенок стакана. Чёрная жижа в нём покачивается. — Алексей Михайлович весьма… надеется. — Даже так? Снова… старые игры? — Нет, что вы… ни о каких провокациях речи не идёт и идти не может, — Лаврушин бросил в чай несколько квадратиков сахару. — Алексей Михайлович полагает, что провокации — это… не самый однозначный метод. И что вреда от них едва ли не больше, нежели пользы. Сами знаете, общественное мнение… — Общественное мнение, — повторил Никодим Болеславович, пытаясь устроиться и морщась от боли. — Куда ж ныне без общественного мнения… этак дойдём до того, что от самодержавия только и останется, что корона, да и та позолоченная… — Господь не допустит. — Господь-то, может, и за государя, но вот люди… неспокойно. И с каждым годом всё хуже. Вам ли о том, Пётр Васильевич, говорить… Оба вздохнули и замолчали, каждый о своём. А я передал Еремею услышанное. Заодно и спросил, дальше тень пускать или пусть слушает. — Давай дальше… В следующем вагоне было пустовато. Разве что по коридору нервно расхаживал уже знакомый по вокзалу военный в тёмном мундире. Он то и дело останавливался, порой резко поворачиваясь, будто чувствуя, что за ним следят и желая уличить в том. Однако никого-то не заставал, ибо был он один: — Будут мне они говорить… ничего… я и им всем… — он снова оглянулся и, убедившись, что никто-то не следит, вытащил флягу, один в один, как у Лаврентия Сигизмундовича, да и приложился к ней. — Поленька? — дальняя дверь, разделявшая вагоны, приоткрылась. — Ты тут? — Лизонька! Фляга едва не выскользнула из рук. Впрочем, с волнением Поленька — это как его зовут-то? — справился быстро. А вот девицу сгрёб и принялся целовать. — Нет, не надо… не здесь… — та не то, чтобы отбивалась, скорее уж слегка отворачивалась и лепетала что-то не то про место, не то про время. А вот выражение лица этой девицы мне категорически не понравилось. Не было на нём и намёка на страсть, а вот лёгкое отвращение мелькнуло. — Хватит. |