Книга Громов: Хозяин теней 2, страница 47 – Екатерина Насута

— Допустим… допустим, я увидал этого военного, который с девицей обжимался. Сперва не придал значения, а потом вот тебе сказал. А ты уже понял, что роман — неспроста… или вот, что там, на станции она про чемоданы спрашивала. А мы с Метелькой услыхали. Но тоже сперва не поняли.

Оно, конечно, белыми нитками шито, но ничего получше в голову не приходит.

— Ну, а ты стал рассказывать про террористов. И вот… ассоциация возникла.

— Ассоциация, конечно… Лавр, может, и съел бы твою ассоциацию, но Алексей Михайлович поумнее будет…

— Так что, молчать?

Еремей задумался. Вздохнул и покачал головой:

— Нет… посторонних в вагоне быстро выявят и выставят. Тут погоны не спасут. Значит, как только он приведёт девку, всё и начнётся… поезд один. И мы вон пересели… сиди.

И ушёл.

А я… я подтолкнул тень дальше. Поводок натянулся почти до предела, и то удивительно, насколько он стал длиннее. Но надо ещё немного.

Самую малость…

До багажного бы как-нибудь добраться. Она бы эти чемоданы почуяла, потому как явно непростая там бомба. Девица вон успела измараться, и…

Додумать не успел.

— Кто из вас Савелием будет? — дверь отворилась, заставив сонного Лаврентия Сигизмундовича встревоженно подскочить. — Кличут-с…

— Это я, — я скатился с полки, прикинув, что если дойдём до купе Лаврушина, то поводок станет длиннее. Хватит ли до багажного?

— Велено привесть. А ты тут сиди, — усатый солдат погрозил Метельке пальцем.

Вышли.

Правда, привели меня не в купе Лаврушина, но дальше, в вагон первого класса. Тот встретил ароматом сдобы, мягчайшим ковром на полу, наступать на который мне было совестно, и массивными прямоугольниками икон в роскошных окладах. Правда, сами иконы светились едва-едва, но кто ж это, кроме меня, видит?

Купе было просторно.

Пара мягких диванов.

Столик.

И массивный поднос со стаканами. Над стаканами возвышалась вычурная, какая-то совершенно дворцового вида ваза с горой из сушек, пряников и печенья. На диване восседал Алексей Михайлович, который печеньку и жевал, чайком запивая.

Рядом устроился Пётр Васильевич. И его сотоварищ, который снова прислонился к стене, держась за бок. Еремей стоял. Ну и я встал рядом.

— Стало быть, — взгляд Алексея Михайловича впился в меня. — Ты видел, как Аполлон Евгеньевич обнимал Елизавету Афанасьевну?

Да ладно.

Он её не только обнимал.

— Ну… я-то не знаю… Аполлон он или так… и Афанасьевна она там или ещё как. Такая девица. Из себя вся… с косою. И в платье. Таком. Ну… таком.

Я провёл ладонью по коленям.

— Он её Лизонькою звал. Я думал, что жена… ну, если человек обнимает, то жену же ж? Вот… мы с Метелькой, это друг мой, гуляли… как вы велели. Сперва по вагонам. Но там ничегошеньки не было такого, чтоб интересного.

Надо же. Слушают.

И не торопят.

И не морщатся от моего богатого словарного запаса с ораторским искусством вкупе.

— А потом уже пошли гулять… ну, на ту сторону.

— Почему?

— Интересно же ж. Метелька сказал, что у вагонов с двух сторон двери открываются. У багажных тоже. И решили поглядеть, правда или нет. Он так-то немного врёт, но вдруг бы…

Снова спина взмокла.

Верит?

Из меня актёр, как из дерьма пуля.

— А там этот… военный. Я его чего запомнил. Он к вам там, ну, когда мы глядели, подходил. И ещё говорил чего-то. Рукою махал от так…