Книга Громов: Хозяин теней 2, страница 41 – Екатерина Насута

И лавки тут мягкие, тканью обтянутые.

Пахнет уже не дымом и потом, а будто бы цветами. На всякий случай я принюхался и с радостью отметил, что это не лилии.

Точно не лилии.

— Господи, что творится, господи… — Лаврентий Сигизмундович при появлении Еремея ожил. — Вы уверены, что надобно? Что, может… не стоило? Такие люди… признаться, в жизни не думал, что доведётся с самим Алексеем Михайловичам беседу вести. Матушка в жизни не поверит… а знаете, что он сказал?

— Наверх, — скомандовал Еремей, и мы с Метелькой послушно вскарабкались на вторые полки, благо и те были мягкими, а ещё обнаружились бархатные подушечки. Метелька свою обнял, явно подумывая, не стоит ли её под шинельку припрятать. Я же сунул под голову. Да, так лежалось всяко удобнее.

— Он сказал, что на таких как я и держится всё государство. Простые и порядочные работники, которые выполняют свой долг несмотря на все опасности, — кажется, слова высокого начальства поразили титулярного советника в самое сердце. — Я ему… вот не знаю даже… как вот… не чаял, что случай выпадет… просто вот… написал. Изложил. Мысли свои. По поводу образования, состояния гимназий и прочего… про училища… я же инспектором уже десять лет почти… и писал прежде своему начальнику, но как-то… не сложилось, что ли. Он велел не отнимать время, что, мол, наша задача не думы думать, а резолюции высочайшие выполнять… а вот Алексей Михайлович мои записки взял. Не знаю даже, как я осмелился сказать о них! Вот не знаю… а я сказал.

— И правильно.

— Он же заверил, что прочтёт. Думаете, и вправду прочтёт?

— Думаю, что да. Вроде толковый человек, — Еремей устроился у окна.

— Да-да… ходят слухи, что его вовсе прочат в министры внутренних дел. Не хотелось бы…

— Отчего?

— Убьют, — почти спокойным голосом сказал Лаврентий Сигизмундович. — Сами подумайте. Был Плеве. Его убили… прям как его деда в неспокойные времена[2]. До него был Шевелев… тоже убит. Такое ощущение, что всё повторяется. Нынешний-то министр, Кармальский, выжил после покушения, но сами знаете, поговаривают…

Он перешёл на шёпот.

— … что уже не в том состоянии, чтобы дела вести. Плохо всё… плохо…

Лаврентий Сигизмундович замер, сгорбившись.

— Не берите в голову, — сказал Еремей успокаивающе. — Наше дело маленькое. Вон, до места доехать, а там уж у вас свои дела, у меня — свои. У Алексея Михайловича — тоже свои.

— Это да… это верно… матушка моя тоже говорит, что не надобно выше головы прыгать, что каждому — свое место в этой жизни вот… она у меня очень разумная женщина. Я… пожалуй… прилёг бы… кажется, коньяк был лишним. И волнения эти. Теперь вот что-то за сердцем давит.

— Может, целителя?

— Нет-нет, не стоит… просто переволновался несколько. А теперь вот… подремлю и легче станет.

Он скинул ботинки.

— Не возражаете, если я пиджак сниму? Дам здесь нет, но всё одно как-то неудобно… и переодеться бы, но багаж я сдал. Не подумал даже, что надо бы… и теперь изомнётся совершенно.

— Снимайте.

— Хорошо…

— Погодите. Сейчас принесу чего укрыться, — и Еремей вышел. А Лаврентий Сигизмундович пристроил пиджак на плечики, которые нашлись тут же, и улёгся на скамью. Он закрыл глаза и вскоре дыхание его сделалось спокойным, размеренным.

Кажется, он и возвращения Еремея не заметил. А тот, накинув на чиновника плед, только хмыкнул. После поманил меня пальцем.