Книга Громов: Хозяин теней 2, страница 115 – Екатерина Насута

Пущай.

Мне не жалко. Интересно только.

— Плохо, что теперь-то тебя точно спрятать не выйдет, — сказал Еремей. — Слишком уж многие видели. И среди наших, и среди тех он… всяких. Кто в своём разуме, тот промолчит, конечно. А кто и под клятвою промолчать не сумеет, да…

Это он про Матрёну.

— И что делать?

— А ничего… ехать вон. С сопровождением, раз уж сам Анчутков вызвался.

Вот только не понятно, в сопровождение он вызвался или конвой.

— Не хмурься, Савка Громов, — Еремей достал кисет и из него — сигаретку, которую в зубы сунул. — От многих мыслей — многие печали. А от избытка мозгов, умные люди сказывали, и черепушка треснуть может. Хотя… вам оно не грозит.

Обижаться на него не получалось.

Еремей не ошибся и тот, другой поезд, прибыл ближе к полуночи. Сперва очнулся Еремей, сел, озираясь, а следом уже и я подорвался. Спать устроились внизу, близ насыпи, и теперь я шкурой ощущал дрожь земли. Там услышал и протяжный, что волчий вой, гудок.

Еремей встал, а мне сказал:

— Спи, давай… пока можешь.

Я подумал, что его правда. Поезд никуда не денется, а вот поспать, чтобы спокойно, не факт, что выйдет. И залез обратно под шинель. Спать на постели, сооружённой из еловых лап, солдатских шинелей и скатки, которую дали под голову, было вполне себе комфортно. Дышалось снаружи однозначно легче, чем в вагонах, о чём с вечера сообщил сбежавший из-под пригляду Серега и поглядел так, печально, осознавая, что его с нами точно не оставят.

Так оно и вышло.

Я подавил зевок и перевернулся на другой бок. Шинель натянул, потому как в свежем воздухе имелся один существенный недостаток — комарье. Но молодому усталому телу комары — не помеха. И в сон я провалился глубокий.

Был этот сон серым, мутным, словно я пытался что-то такое разглядеть сквозь замызганное стекло. И не выходило. Только пахло то лилиями, то могильною землёй.

— Савка? — зачем-то позвал я.

И застыл.

Бывает такое, что вот точно знаешь — рядом кто-то есть. Кто-то такой… чужой и опасный, чьё присутствие, близость ощущаются кожей. Но оборачиваться нельзя.

Как там?

Если ты увидишь тень, то и она увидит тебя?

В этом случае самое верное — забраться под одеяло и с головой. И уже там застыть, затаиться и даже дышать через раз. Детский подспудный страх.

А оно приближалось.

Оно замерло в полушаге. И оно точно видело меня.

Не только видело.

Я ощутил дыхание на затылке, и лилейную тяжёлую вонь, и прикосновение ледяных пальцев к шее.

— Савка! — Метелькин вопль пробрался в эту муть и то, что стояло, рассыпалось туманом. А я очнулся. Как очнулся. Будто вывалился из воды, жадно хватая сырой воздух, спеша заглотить столько, сколько сумею. — Савка вставай…

Я и вывернулся.

И упал мордой в землю, больно, обидно и вдвойне обидней, что Метелька заржал.

— Иди ты… — просипел, понимая, что горло судорогой свело. В груди колет. Сердце дёргается. И руки дрожат.

— Савка? — Метелька явно сообразил, что со мною чего-то не так. — Савка, ты чего?

И помогать сунулся.

— Позвать кого?

— Н-не надо…

Отпускало.

Шея вот ныла, будто обожжённая. Или так ещё с мороза бывает, когда кожа теряет чувствительность, а потом, в тепле, начинает отходить. Будто мелкие-мелкие иголочки тычут. И главное мерзко так.

— П-просто… с-сон дурной, — я опёрся на Метельку, понимая, что сам не устою. — М-может от этого… истощения. Или надышался.