Книга Мажор и заноза. Нам нельзя, страница 15 – Ника Княжина

Я вздыхаю и понуро иду к своей комнате. Яна, конечно, молодец, пытается меня поддержать, отвлечь всякими рассказами про нашу группу, про предстоящую сессию, но я всё равно мысленно была не с ней, витала где-то далеко, в плену своих переживаний. Но она права. Нечего мне киснуть, нужно брать себя в руки и двигаться дальше.

Сейчас сброшу эту форму Томасова с себя, окунусь в душе, смою с себя его прикосновения (блин, вот как теперь воспринимать адекватно эти душевые кабинки?) и пойду к ней. Знакомиться, общаться, отвлекаться от неприятных мыслей.

Единственная радость, что хотя бы в общежитии Тормасовы появляться не будут. Им тут делать нечего. Это место, где живут голодные, бедные студенты, а не всякие мажоры. Те, у кого есть средства, снимают себе квартиры, живут в комфорте и роскоши. Брат тоже предлагал мне снять квартиру, но я отказалась, заявив, что справлюсь и здесь. Может, и зря отказалась.

В любом случае, сейчас я чувствую себя в большей безопасности, чем в университете. Здесь я могу выдохнуть, сбросить с плеч рюкзак и на минуту забыть, что за дверью существует мир, населённый Тормасовыми.

Комната номер 217. Ключ с противным скрежетом входит в замочную скважину. Я вжимаюсь плечом в дерево, толкаю дверь и вваливаюсь внутрь.

И застываю на пороге.

Воздух в комнате сменился. Он больше не пахнет пылью и одиночеством. Теперь он густой, сладкий и удушливый – смесь дорогих духов, лака для волос и чужого, уверенного присутствия.

На второй кровати, развалившись как королева на троне, сидит девушка. Длинные, уложенные идеальными волнами светлые волосы. Безупречный маникюр. Дорогая, брендовая толстовка и узкие джинсы, сидящие на ней как влитые, подчёркивающие стройную фигуру. Она что-то пишет в блокноте, и на её лице – выражение скучающего превосходства, словно она вынуждена находиться здесь против своей воли.

Мой рюкзак с грохотом падает на пол. Звук, словно выстрел, разрывает тишину.

Девушка медленно, с театральной неспешностью, поднимает на меня глаза. Холодные, карие, оценивающие, обрамлённые длинными наращенными ресницами. Они скользят по моей потрёпанной мастерке, по влажным после душа с Тормасовым волосам, по лицу, на котором, я уверена, написаны все мои сегодняшние потрясения. И, конечно, по мужской форме на мне и мокрым кроссовкам.

— О, – произносит она. Одно-единственное слово, но в нём сквозит целая вселенная презрения, превосходства и брезгливости. – Так ты всё-таки материализовалась. Я уже начала думать, что у меня будет невидимая соседка. Хотя я бы не отказалась от такого расклада.

Я не могу вымолвить ни слова. Просто стою и тупо смотрю на неё. Мозг отказывается перерабатывать новую информацию. Ещё одна война? Сейчас? Прямо сейчас, когда я едва держусь?

— Я Виктория, – говорит она, откладывая блокнот и складывая руки на коленях. – И, похоже, нам предстоит делить эту каморку. А значит, есть правила. Их не много, но они обязательны к исполнению.

Она делает паузу, давая мне осознать вес своих слов. Я молчу. В горле снова тот самый противный ком, который я не могу проглотить.

— Во-первых, – её палец с идеальным маникюром указывает на мой упавший рюкзак. – Никакого хлама в общей зоне. Твои вещи – на твоей половине. И я хочу видеть эту половину идеально чистой. Ни одной пылинки.