Книга Любимых не отпускают, страница 23 – Мария Коваленко

За много лет в шоу-бизнесе я слишком часто видел, как молодых певиц уводили в кабинеты директоров, заведующих и прочей административной шушеры. Иногда это были обычные разговоры — о контрактах, концертах или турах.

Но чаще другое. То о чем, никто потом не рассказывал, не делился с журналистами и пытался забыть как страшный сон.

— Твою мать… — хриплю сквозь стиснутые зубы.

У меня нет ни одного доказательства, что она там, только я уже не могу ни притормозить, ни остановиться.

— Ева? — Чувствую, как внутри поднимается целая волна неконтролируемой злости. — Ева?! — зову громче, срывая со стены тяжелый огнетушитель.

И, не дождавшись никакого ответа, как тараном, бью своим снарядом в проклятую дверь.

Леонас

Дешевая шпонированная дверь поддается с третьего удара. Я пробиваю в ней дыру размером с баскетбольный мяч. Просовываю руку и открываю замок.

На все про все уходит несколько коротких секунд. А затем меня накрывает новой волной злости.

— Рауде? Леонас? Какого черта?! — взвизгивает Леванский, один из спонсоров гребаного фестиваля.

Он отрывается от лежащей на диване в позе эмбриона Евы и спешно застегивает ширинку.

— Ах, ты сука! — Отбрасываю огнетушитель и хватаю этого урода за грудки.

— Рауде, успокойся! Это просто девка! — испуганно вскрикивает Леванский, и в следующий момент мой кулак впечатывается в его жирную рожу.

— Я тебя сейчас за эту «девку» так успокою, что никакие доктора не спасут!

Бью еще раз. По дых. Вкладываю в удар весь свой страх. Не жалею падлу. Похер на любые травмы и последствия.

— А-а-а… — Мудак складывается пополам и боком валится на паркет. — С катушек слетел? — хрипит он окровавленными губами.

— Угадал! — делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться.

— За поющую подстилку решил вписаться?

— Подстилку? — Рывком заставляю его встать.

Поддерживаю эту тушу, чтобы не свалилась. И бью теперь уже в живот. Крученым, чтобы сволочь почувствовала весь масштаб пиздеца, в который вляпался.

— Ты покойник, Рауде… — булькает Леванский. — Сдохнешь, гнида.

— О себе бы подумал.

Снимаю пиджак и осторожно укутываю в него дрожащую Еву. Боясь прикасаться, просовываю в рукава вначале одну руку, потом другую. И сразу же застегиваю на пуговицы.

— Я нормально. Все хорошо, — шепчет моя звезда, стирая со щек черные ручейки туши. К счастью, не сопротивляется.

— В больницу нужно?

Не найдя ничего подходящего, отрываю рукав своей рубашки и сам бережно утираю слезы и следы косметики.

— Мне нет. — Ева отворачивается. Не смотрит на меня. — Ему, наверное, нужно. — Показывает пальцем на борова.

— Вот о нем тебе точно не нужно беспокоиться.

Пока не сжал ее в объятиях, усилием воли убираю руки.

На душе словно пропасть разверзается. Жутко становится. А если бы опоздал? Если бы не остался на концерт или не услышал разговор работников?

Если бы…

Кроет от этих мыслей как от убойной дозы алкоголя. Перед глазами пелена. А за грудиной тишина.

Плохо, будто вот-вот сдохну.

— Я тебя из-под земли достану, — доносится с пола. — Закопаю.

Урод, похоже, не понимает, на что нарывается.

— Добавки захотел? Пожалуйста! — Бью его ногой пониже живота. Прямо в ту штуку, которую он хотел засунуть в мою девочку.

— А-а-а! — разносится по комнате громкий вопль. — И шлюху твою по кругу пущу! — хрипит Леванский, сплевывая на пол кровавый сгусток.