Книга Без права на счастье, страница 32 – Катерина Крутова

Петрович уходит, оставив за себя тихую и незаметную подругу.

— Прошу за стол! — командует Анна Смирнова, — но с начала сделаем моментальное фото. Вероника, ты же умеешь пользоваться полароидом?

За стол они садятся только спустя 5 карточек, проявления которых все гости ждут с замиранием сердца, как настоящего чуда. А после хлопает шампанское, включается магнитофон и все едят, говорят, травят анекдоты…

Телефонный звонок Верка слышит не сразу. Наверно телефон надрывается не меньше минуты, она выходит в коридор, снимает трубку и прикрывает ухо, чтобы лучше слышать.

Из холла слащаво подвывает Николаев, поющий про малиновое вино.

— Вера? — мужской голос с другой стороны глух и смутно знаком.

— Да.

— Серега умер.

Сперва она пропускает вдох. Затем облегченно улыбается — сдох! Долбанный Шланг сдох! И только потом узнает голос:

— Дядя Юра, это вы?

Сквозь шипение и помехи на линии слышится «да».

Сердце останавливается. Падает вниз и тащит за собой весь мир, в котором «что ни рожа — то Сережа». Петровичу точно нет дела до Кравчука. Юрий Петрович ушел в гараж за ее отцом — Сергеев Федоровичем Смирновым. Верка вцепляется в трубку двумя руками и, все еще не веря, едва слышно спрашивает:

— Как?!

— Паленкой отравился, похоже. Вероятно, вчера. Уже холодный.

Вот теперь она кричит. Орет, заглушая смех праздника и Николаева из колонок магнитофона. Трубка падает из рук и болтается туда-сюда на длинной спирали провода.

Ночь накануне похорон на кухне холодна и прокурена. Ударили первые заморозки, а отопление еще не дали. Верка курит при матери и форточка распахнута. Они обе почти не спали за эти четыре дня, скорбя каждая по-своему. Анна Николаевна говорит без умолку сама с собой, голос ее, довольно высокий, сел до хрипоты, а вдохи напоминают глухие стоны. Верка, наоборот, молчит. Изредка реагирует на мать односложно, резко, точно утопающий, выныривая на поверхность, хватает урывками воздух, чтобы вновь погрузиться в толщу тьмы.

— Заведующей надо будет меду своего отнести, да у Петровича попросить табличек с голыми бабами, если ей самой не надо подарит кому. Надо ж отблагодарить как-то, столовку на поминки и на девять дней даром предоставила, и горячее с закусками по себестоимости посчитала. Томке потом за ее пироги колбасы к новому году принесу и Наташкиным тоже. Или может им лучше, что из одежды передать, всяко трех девок одеть денег немерено надо. Вер, что думаешь? — поток материнского сознания оборачивается к дочери, но та закуривает следующую сигарету и отрешенно смотрит в пепельницу — там, под грудой коричневых окурков More едва виднеется хабарик отцовской «Примы», последней, выкуренной им дома, а может быть вообще — последней в жизни.

— Теперь пару месяцев без выходных работать, чтобы с долгами расплатиться. Может, ты у Сережки своего денег попросишь? Вон как он нам помогает, сразу видно — глаз на тебя положил.

«И не только глаз», — горько кривится Вера, выдернутая из горя упоминанием Кравчука. У Шланга действительно оказались везде свои — в морге, на кладбище, в похоронном бюро, даже в церкви. От этого почему-то тошно. С такими связями неудивительно, что останки Димона так и не нашли. Нет тела — нет дела. Зато есть катафалк-лимузин, дубовый гроб по высшему разряду, отпевание в храме и место на кладбищенском пригорке «ближе к Богу и с лучшим видом на живых». Сергей Федорович Смирнов за всю жизнь не заработал столько, сколько стоят его похороны. Как Верка будет это отрабатывать, лучше не думать. Впрочем, ей плевать. Страдания тела ничто в сравнении с болью души.