Книга Измена. Не знала только я, страница 83 – Аника Зарян, Каролина Шевцова

— Могу, Дима. И только что это сделала. Радуйся, милый. Ты свободен. От меня, от своего благородного долга передо мной. А заодно от всего, что получал по умолчанию, оставаясь моим мужем.

— Вера!

— Все, что у тебя было, Дим, — произношу, подходя к нему вплотную. Его неизменный парфюм и смешавшийся с ним шлейф сандала бьет в нос. Хочется отвернуться, но я не поддаюсь порыву — выпрямляю спину. Он немного выше меня, но в этот момент — сжавшийся, сгорбленный, кажется ниже. — Твоя карьера, твой статус, твое мнимое превосходство — все это было построено на моих деньгах и на наследстве моей семьи, пока ты играл в звезду экрана.

Я вижу, как сжимаются его кулаки, как он отшатывается, будто от удара под дых. Унижение, которое он испытывает сейчас, я ощущаю на собственной коже. И от того, что к этому причастна я, почему-то становится... Мерзко.

Я не чувствую облегчения.

Мне мерзко от осознания того, что с нами стало.

— Ты не смеешь... — шипит он. — Я всю жизнь строил карьеру сам! Мое имя, мою репутацию — я строил всё сам!

— Пусть эта мысль тешит твое эго и дальше, Дима. — произношу голосом, который едва узнаю. — Ты уволен.

В кабинет заходит мужчина в черном костюме. Переглядывается с Петром Михайловичем. Я отворачиваюсь к окну.

— Можешь идти, Соколов. — говорит тот.

— Вера! — рычит Дима. — Вера, посмотри на меня! Вера, это уже за гранью, ты не можешь! Я всё строил сам, слышишь?! Сам!

И хоть я ни на секунду не сомневаюсь, что Дмитрий Соколов, которого я всю жизнь любила, никогда бы не пошел работать на этот телеканал, знай он, что это часть моих активов; хоть акции Элпром-Медиа были куплены всего пару лет назад и без согласования со мной, — именно то единственное, что он действительно построил сам, я, не моргнув, сравняла сейчас с землей в отместку за то, что он и его любовница решились окончательно уничтожить мою личность перед всем миром.

— Построил раз, построишь снова. — бросаю, не оборачиваясь.

— Какая же ты оказалась дрянь!

Дожидаюсь, пока за ним захлопнется дверь. И только тогда позволяю себе первую слезу, которую тут же смахиваю. Нет. Я больше никогда не буду плакать.

Пыль. Это первое, что я помню из детства. Она стоит столбом в луче света, пробивающемся сквозь приоткрытые ставни нашего старого деревенского дома.

Я лежу под кроватью на холодном дощатом полу, смотрю, как эти миллиарды частиц медленно кружатся и представляю, что это — танцующие феи в пыльных бальных платьях. И зовут их красиво, волшебно... А не так, как меня.

Мне шесть лет. Мой мир ограничен стенами этой избы, запахом навоза, топленого молока и вечным чувством тоски и голода, застрявшим под ребрами.

— Варька! Егоза ты драная, а ну бегом на сюда! — баб Люда, пыхтя, появляется на пороге, нетерпеливо притопывая носком своего видавшего виды тапка. — Горе мое луковое! Что? Опять лежишь, блаженная?

Она, покачиваясь, надвигается к моему укрытию, куда я спряталась, чтобы снова не заставили подносить и уносить бидоны с молоком. Шаг, второй, третий — и она пересекает столб с феями. Они испуганно разлетаются.

Я пытаюсь вжаться в стену, но баб Люда, опираясь на одно колено, всё же наклоняется и хватает меня за лодыжку. Тянет на себя. Тонкое ситцевое платье цепляется за торчащую шляпку гвоздя — и оно с треском рвется.