Книга Не Платонические отношения, страница 95 – Яна Ланская

— Я! Привет! — Отвечает без прежней нежности в голосе, и я понимаю, что мне нельзя бросаться к нему в объятия, нельзя прижаться.

— Как ты меня нашёл? — Смотрю на него сквозь пелену слёз и завесу снегопада. Живой, настоящий. Вот родинка, вот ямочки. Как же хочется коснуться, поцеловать…

— Спросил адрес у своей девушки.

— Что? — Не верю своим ушам. — Какой ещё девушки?

Наверное, я не в праве сейчас ревновать и предъявлять, но меня разрывает.

— У Алины твоей узнал. Дай мне лопату, пупс. Я почищу снег, а ты пока чай поставь. Надо поговорить.

Забегаю в дом, скидываю свою стремнейшую куртку и бегу переодеваться. Глупо и отчаянно, но я воспользуюсь этой уловкой. Натягиваю на себя самые обтягивающие лосины, рэшгард, идущий в комплекте, и застёгиваю молнию так, чтобы всё, что надо, было подчёркнуто. Соблазняю, но ненавязчиво. Довольная кручусь перед зеркалом и радуюсь, что не налегала на булочки, а наоборот, схуднула. Выглядываю в окно убедиться, что Платон здесь и мне не причудилось. Нет, реально здесь. Вон как лопатой ловко орудует. Улыбаюсь и прикладываю руку к сердцу, чтобы утихомирилось. Что же так стучит-то. Аж задыхаюсь, как дед.

Распускаю гульку, собираю мальвину крабиком, потому что Платону так нравится, и бегу в гостиную. Хорошо, что убралась идеально. Из бабушкиного серванта достаю фарфоровый чайный сервиз, снимаю убогую клеёнку, на которой настаивает дед, и стелю скатерть из того же серванта. Её моя прабабушка вышивала, бедненько, скромненько, но ручная работа.

Радуюсь, что у деда есть запас приличного чая и что вчера со скуки пекла слоёные яблочные колечки. Раскладываю всё по вазочкам, креманкам и ставлю на стол.

Окидываю критическим взглядом обстановку и понимаю, что мне всё равно стыдно. По местным меркам так у нас вообще отличный дом. Мама и крышу успела перекрыть, и сайдингом, как хотела бабушка, дом обшили. Внутри ремонт и новая мебель, кухня из массива дерева, даже столешница кварцевая, а всё равно по сравнению с тем, к чему привык Платон, убого. Да и я тоже отвыкла от таких условий, чего душой кривить. Обои простецкие, шторы дешманские, ламинат самый простой на полу. Диван в стрёмный узор. Накидываю на него плед, чтобы в глазах не рябил, и стараюсь побороть свои комплексы. Всё, Платон уже в курсе, что я из маленького городка, что живу в скромном домике и что я не Мезенцева. Приехал же. Значит, самое страшное позади.

Ещё бы дед пьяный не вернулся не вовремя, вот позорище-то будет!

— Всё готово, Тош! — Выглядываю во двор и вижу, что Платон начисто всё почистил.

— Пойдём, — разворачивается ко мне, пуховик нараспашку, румянец на щеках. Пышет силой и здоровьем.

Смотрю на него с надеждой, когда он заходит в дом, снимает свой дорогущий вымокший пуховик и разувается. Хочется хоть какого-то контакта. Хоть в щёчку бы чмокнул, приобнял, но ничего. Он на меня-то толком и не смотрит. По сведённым челюстям вижу, что напряжён.

Совершенно не знаю, как себя вести. Мне хочется его отогреть, приласкать, попросить прощения, снять его боль, но так страшно быть отвергнутой и униженной.

Молча завожу его в основную часть дома, усаживаю за стол и явно вижу диссонанс. Как бы я не убиралась, как бы не накрывала стол и не старалась всё украсить, он смотрится неорганично в этой обстановке. Его роскошный молочный кашемировый свитер и серые спортивные брюки из шерсти и шёлка кричат о достатке и явно подсвечивают мне все комплексы. Он не из моего мира.