Книга Измена под бой курантов, страница 86 – Ирина Манаева

Аккуратно беру её на руки.

— Давай, — отец намерен встать из-за стола, чтобы помочь.

— Сиди, сейчас вернусь, — обещаю, а на телефон звонит неизвестный абонент. И, если раньше это были мошенники или реклама, то теперь Эдик и его очередной номер. Такой же проходимец.

В комнате отца укладываю дочку на кровать и закрываю шторы. Бросаю взгляд на пустую нишу, где стояло фото. Отец сразу заметил и спросил, пришлось признаться. Обещала, как только откроется реставрация, отнесу им. Ну а что он мог сказать? Кивнул, на этом всё. Порой вот такое поведение хуже, чем когда тебе делают выговор. По себе знаю. Пусть кричат, потом легче, чем вот это безмолвное порицание, от которого потом себя ешь поедом.

Темнеет рано. Если Ланка легла спать с концами, пусть. Днём я не смогла её уложить, она кричала, что категорияески отказывается, и её получасовое лежание не привело ни к чему. Пришлось вытаскивать из постели, и довольный ребёнок принялся прыгать по комнате, предвкушая праздник. Праздник, которому не суждено было случиться.

Легла рядом, и пусть мнётся платье, всё равно уже ни к чему. Могу вернуться в соседнюю комнату, но немного кружится голова, опьянённая алкоголем. Хочется быть счастливой, чувствовать, что нужна хоть кому-то. Но лежу рядом с дочкой, которая сегодня смотрела на меня так, что нутро проняло. Маленьким волчонком, у которого отнимают нечто ценное.

Не быть одной! Отец единственный, кто сейчас мне друг. Поднимаюсь, славливая вертолёты, и несмешно бреду из спальни. Тихий разговор заставляет остановиться. У них свидание, а я стану только помехой. Забрать хотя бы телефон, но это развеит ту лёгкость, с которой они общаются. Слышу, как смеётся Татьяна, а за ней отцовский голос. И улыбка выходит кривая. Вроде бы радуюсь, а у самой на душе кошки скребут.

И зачем телефон? Кому стану писать, кого читать?

Возвращаюсь обратно, снова укладываясь на кровать. Просто полежу пару минут. Слышу, как входит отец, останавливаясь в дверном проёме. Не зовёт, а я делаю вид, что уснула. Подходит к шкафу, слышу, как скрипит дверца. Это тоже что-то знакомое, сколько её не смазывали, любит подавать голос, но именно такие вещи порой успокаивают. То, что неизменно, незыблимо, берущее истоки из детства.

Тело ощущает тяжесть пледа, а кожа мягкость ворса. Папа заботится обо мне даже теперь, когда я большая. Нежность разливается в груди, сдерживаюсь, чтобы не разреветься при нём. И, когда дверь закрывается, позволяю себе выплакать всё, что так терзает.

Я оплакиваю свою неудавшуюся семейную жизнь, несбыточные мечты, всё то, через что придётся пройти с Ланкой, чтобы она смогла принять наш развод. Уже сейчас понятно, что просто не будет. Она любит отца, и потому нелегко объяснить, что это необходимо. Завтра же найду детсткого психолога, но тут же вспоминаю, что, во-первых, Рождество, а, во-вторых, это дорогое удовольствие.

Одни слёзы заменяют другие, и теперь я реву, вспоминая мать. Она любила Рождество. Помню, как стояли ночью в храме: мать и мы с Викой. Отец просто отвозил нас и ждал в машине.

Как же мне не хватает её мудрого слова, лёгкого касания, когда она убирала непослушные пряди с моего лица, взгляда, который я искала всегда, выходя на сцену, поддержки. Во всём, что бы я ни делала, она всегда была на моей стороне. Даже если я делала что-то неправильно.