Книга Ищу няню. Интим не предлагать!, страница 71 – Tommy Glub

— Свечи! Быстро!

Женя

— Свечи! — шепотом кричит Маша. — Где свечи?!

— В пакете, на подоконнике.

Она бросается к подоконнику, роется в пакете, достает свечи — тонкие, витые, золотистые. Я купила их вчера, вместе с запонками, в последний момент схватила у кассы, подумав, что на торте обязательно должны быть свечи, иначе какой это день рождения?

Маша втыкает свечи, одну за другой, старательно распределяя их по кругу, высунув от усердия кончик языка. Я поправляю две, которые вошли слишком глубоко и утонули в креме, и в последний момент добавляю еще одну — в самый центр, рядом с малиновым сердечком.

— Готово? — спрашиваю.

— Готово! — Маша оглядывает торт с видом полководца, осматривающего войска перед битвой. — Теперь зажигаем и несем!

— Подождем, пока он вернется.

Мы стоим на кухне и прислушиваемся. Входная дверь закрывается — щелчок замка, тихий и отчетливый в вечерней тишине квартиры. Шаги — его шаги, тяжелые, уверенные — по коридору. В сторону гостиной.

— Сейчас! — Маша подпрыгивает на месте. — Зажигай!

Я щелкаю зажигалкой — руки чуть подрагивают, и первая свеча загорается только с третьей попытки. Но дальше дело идет быстрее, огоньки вспыхивают один за другим, и через несколько секунд торт мерцает теплым золотистым светом, отбрасывая мягкие тени на стены кухни.

— Красиво, — выдыхает Маша, и глаза у нее становятся огромными, отражая маленькие пламена.

— Пойдем, — поднимаю подставку с тортом, несу перед собой осторожно.

Маша забегает вперед, распахивает дверь в гостиную.

Влад стоит у стола, спиной к нам, листая что-то в телефоне. Он успел переодеться — или, может быть, был так одет весь день: темно-серая рубашка с закатанными до локтей рукавами, черные брюки, босые ноги на паркете. Волосы слегка растрепаны, и это так непохоже на обычного Влада, всегда вылизанного до последней пряди, что у меня на секунду перехватывает дыхание.

Он слышит нас, оборачивается — и мы с Машей начинаем петь.

— С днем рожде-е-ения тебя-а-а! С днем рожде-е-ения тебя-а-а!

Маша поет громко, восторженно, слегка мимо нот и абсолютно счастливо. Я подхватываю вторым голосом, стараясь не смотреть на Влада, потому что если я посмотрю — собьюсь, забуду слова, забуду, как дышать.

— С днем рожде-е-ения, па-а-апа! С днем рожде-е-ения тебя-а-а!

После все же смотрю на него.

И вижу, как он улыбается. По-настоящему. Не той вежливой, дежурной полуулыбкой, которую он носит как часть делового костюма, не той осторожной, сдержанной, которую я видела в последний месяц. Нет. Он улыбается во все тридцать два — широко, открыто, почти мальчишески, и эта улыбка преображает его лицо так сильно, что я на мгновение забываю о торте в руках, о свечах, о песне, обо всем.

Морщинки у глаз, которые обычно делают его старше, сейчас делают его живым. Ямочка на левой щеке — я никогда раньше не замечала ямочку. Зубы — ровные, белые. И глаза — эти серые, обычно холодные глаза — сейчас теплые, мягкие, наполненные чем-то, от чего внутри у меня разливается жар, как от глотка горячего глинтвейна.

Я ставлю торт на стол, и огоньки свечей подрагивают от движения, бросая на его лицо пляшущие тени.

— Загадай желание! — Маша хватает его за руку, тянет к торту. — Быстрее, пока свечи не догорели! И не говори вслух, а то не сбудется!