Книга Ищу няню. Интим не предлагать!, страница 56 – Tommy Glub

После той ночи я впервые подумал: может, позвонить? Может, хотя бы ради Маши…

Но не позвонил.

Потому что — какое право? Сам сломал — сам терпи. А Женя… Женя, наверное, уже счастлива с кем-то нормальным. С тем, кто не будет вышвыривать ее на улицу.

Потом Маша чуть успокоилась. Перестала плакать. Просто — замолчала. Ходила по дому как тень. Ела, потому что я заставлял. Делала уроки, потому что надо. Смотрела в стену часами.

Психолог — лучший в городе, пять тысяч за сеанс — развел руками.

— Травма привязанности. Девочка потеряла значимого взрослого. Судя по всему, уже во второй раз. Нужно время. И, желательно, контакт с этим человеком…

— Может быть иначе как-то?

Он посмотрел так, будто я сам — тяжелый пациент.

— Тогда — ждите. И будьте рядом. Это все, что вы можете.

Был рядом. Каждый вечер. Отменял встречи, сворачивал совещания, сбегал с переговоров — лишь бы успеть домой к ужину. Сидел с ней, читал книжки, смотрел мультики, которые она не смотрела, а просто — сидела рядом.

Молча.

Я разговаривал за двоих. Рассказывал про работу, про погоду, про то, что видел по дороге. Она иногда кивала. Иногда даже обнимала меня…

И я чувствовал, как схожу с ума. Медленно. По чуть-чуть. Каждый день теряя еще один кусочек себя.

Сегодня же все иначе.

Маша возвращается с экскурсии — и я слышу ее возращение сразу же, и замираю на пару секунд, слыша ее звонкий голос.

Она что-то щебечет водителю, потом влетает в квартиру — раскрасневшаяся, с растрепанными косичками, и в глазах… Господи, в глазах — жизнь. Та самая искра, которую я не видел три месяца.

— Папа! — бросается ко мне, обнимает. — Папа, там было так красиво!

Стою как идиот. Руки сами опускаются на ее плечи. В горле — ком.

— Расскажешь за ужином?

— Да! Я жутко голодная. Там в автобусе кормили, но так невкусно, а я все равно ела, представляешь?

Она ела. Сама. С аппетитом.

Что-то случилось. Что-то очень хорошее.

Мы садимся за стол ужинать, я тоже голодный, ждал малышку, чтобы с ней покушать. Сегодня Маша сидит напротив и ест. По-настоящему ест. Макароны с сыром, ее любимые, которые я не готовил три месяца, потому что она все равно не притрагивалась.

Сейчас — уплетает за обе щеки.

И говорит. Без остановки. Как раньше.

— …а там были картины! Огромные! С тетеньками в платьях! И один дядя такой серьезный, с усами, — она даже на себе усы показывает. — Сашка сказал, что он похож на нашего охранника, а Лера сказала, что на ее дедушку, а я сказала…

Слушаю. Киваю. Улыбаюсь. А сам думаю — что же произошло? Что ее так изменило?

— …и еще там был парк! С листьями! Мы собирали букеты! Я тебе принесла, но он помялся в рюкзаке, извини…

— Ничего страшного, — говорю. — Мы новые соберем.

Она расцветает от этих слов.

— Пап, а еще у нас в школе эксперимент! Знаешь какой?

— Какой?

— Мы можем попробовать себя в разных профессиях! Как взрослые! Ну, типа, понарошку, но почти по-настоящему!

— И кем ты хочешь попробовать?

Она вдруг замолкает. Смотрит в тарелку. Ковыряет макаронину вилкой.

— Воспитательницей, — говорит тихо. — В детском садике. Там же маленькие детки, им нужна забота…

Воспитательницей. Как Женя. В садике.

Горло сжимается.

— Хорошая профессия, — выдавливаю. — Важная.

Она кивает. Продолжает есть.

Молчим. Но это — другое молчание. Не то, мертвое, что было раньше. Живое. Почти как раньше.