Книга Мажор. Он меня погубит, страница 63 – Ксения Рокс

Кажется, я никогда ещё не был таким… жалким, таким раздавленным.

Я пытаюсь пошевелиться и понимаю, что почти не могу. Тело будто не моё. Руки тяжёлые, чужие. От меня тянутся провода, трубки, датчики. Потолок белый. Палата.

Больница.

Блядство.

Клянусь, никогда ещё я не чувствовал себя таким беспомощным. Никогда. Даже в самые хреновые моменты жизни я стоял на ногах. А сейчас… сейчас я как ебаная сломанная кукла.

И Рита это видит. Видит и мучается от боли.

Нет.

Нет, нет, нет.

Я не хочу, чтобы она видела меня таким. Не хочу, чтобы в её глазах я стал вот таким ничтожеством: слабым, раздавленным, почти овощем.

Даже если она правда здесь, даже если это не галлюцинация. Она не должна…

Я собираю остатки сил, сглатываю, и голос выходит хриплым, едва слышным. Жалким, сука, как у побитой собаки.

— Пошла… вон… — выдавливаю я. — Отсюда.

Рита судорожно моргает, словно не верит, что только что услышала.

— Антон… — шепчет она.

Нет. Не так. Не сейчас.

— Я сказал — вон отсюда! — срываюсь громче, чем собирался.

Горло дерёт, в голове звенит, но я не останавливаюсь. Потому что если она останется, мне конец.

Рита судорожно сглатывает и медленно поднимается. Во взгляде застывает ужас. Чистый, неподдельный. Такой, что хочется заорать и вернуть всё назад.

Я отворачиваюсь к стене, считаю секунды.

Уйди, Рита. Пожалуйста…

Я знаю, что ровно столько же, сколько хочу, чтобы она ушла, я хочу, чтобы она осталась. Чтобы села рядом, взяла за руку, сказала, что всё будет хорошо.

Но тогда будет ещё хуже, нам обоим будет только хуже.

И спустя двадцать семь секунд дверь палаты хлопает.

Глухо. Окончательно.

Я выдыхаю, а внутри — пустота. Тяжёлая, давящая, такая, что хочется, сука, выть в голос. Но даже на это сил нет. Всё будто выжато досуха, оставив после себя только глухую боль и звон в ушах.

Память начинает возвращаться рывками, обрывками, как плохо склеенная плёнка.

Авария.

Руль в руках.

Туман в голове, будто мозг утонул в густом киселе.

Я сел в тачку в коматозе, придурок. Не соображал, что делаю, не думал о последствиях. В меня въехала машина… или я в неё. Уже не важно. Итог один: я здесь, прикованный к койке, с трубками и датчиками, униженный собственной беспомощностью.

Важно другое.

Любовь — дерьмо. Нихера хорошего в ней нет.

Теперь я это знаю точно. Без иллюзий, без прикрас.

Дверь снова открывается, и в палату входит медсестра. Молодая, собранная, с дежурной улыбкой, будто она привыкла видеть таких, как я, каждый день. Она начинает суетиться, что-то проверяет, бросает взгляды на приборы, задаёт стандартные вопросы, от которых хочется только отвернуться.

— Как вы себя чувствуете? Голова не кружится? Боль есть?

Я молчу несколько секунд, собирая силы, будто перед прыжком в ледяную воду. Потом всё-таки выдавливаю:

— Та девушка… которая была у меня только что… — голос снова предательски сиплый, будто горло сжали изнутри. — Не пускайте её больше сюда.

Медсестра удивлённо поднимает брови, явно не понимая, о ком речь.

— Какая девушка? — хмурится она. — Вход к вам запрещён. Только медперсонал может заходить в палату.

Сердце предательски сжимается, будто его сжали прессом.

— Её зовут Рита, — говорю я, но по лицу медработницы вижу: имя ей ничего не говорит. Тогда добавляю, словно это последняя ниточка, за которую можно ухватиться: — Она хромает.