Книга Мажор. Это фиаско, братан!, страница 15 – Айская

В кабинете повисла вязкая, душная тишина. Все взгляды — торжествующий у Дениса;(он явно ждал моего гордого унижения как компенсации за свой позор), презрительный у Элины, выжидающий у Бориса и умоляющий у мамы — скрестились на мне.

Ректор Соловьев прочистил горло, его голос звучал почти елейно:

— Ну вот и славно. Маленький формальный акт взаимного примирения ради сохранения гармонии в нашем учебном заведении. Анастасия Сергеевна, мы ждем ваших слов. Всего пара предложений — и этот приказ об исключении отправится в шредер.

Верещагин-старший сложил руки на груди, его Patek Philippe тускло блеснули в свете ламп.

— Ну же, девочка. Мой сын извинился. Теперь твоя очередь показать, что ты способна к... цивилизованному диалогу.

Я посмотрела на Дениса. Он сидел в кресле, и в его глазах не было ни капли раскаяния — только расчет. Он не извинялся. Он просто выполнял команду отца, как дрессированный пес, чтобы спасти бизнес. Я посмотрела на Элину — та рассматривала свой маникюр с таким видом, будто всё происходящее ниже её достоинства.

«Если я сейчас извинюсь, — подумала я, и кулаки в карманах сжались так, что ногти вонзились в ладони, — я стану одной из них. Я признаю, что их деньги дают им право оскорблять мою мать, а моё извинение — это просто налог на право дышать с ними одним воздухом».

— Настён, — мама сделала шаг ко мне.

— Борис Игоревич помог... Не ломай всё сейчас, прошу тебя... скажи это вслух, громко, чтобы все услышали.

— Нет, — мой голос прозвучал тихо, но в этой тишине он был подобен треску ломающегося льда.

— Что ты сказала? — переспросил Верещагин-старший, прищурившись.

Я подняла голову и посмотрела прямо в глаза отцу Матвея, который стоял с непроницаемым лицом, а затем перевела взгляд на родителей этих «золотых» деток.

— Я сказала — нет. Я не буду извиняться. За что? За то, что у меня хватило смелости не дать вашему сыну вытереть об меня ноги? Или за то, что я не стала молчать, когда ваша дочь нагло врала, глядя всем в глаза?

— Настя, — Борис повернулся ко мне. В его глазах уже не было тепла — только холодный расчет игрока, который буквально только что выиграл партию. — Извинись за то, что перешла черту. Один шаг навстречу — и мы забываем об этом цирке.

— Знаете что? — выкрикнула я, и мой голос сорвался на хрип. — Можете засунуть свои извинения куда-нибудь поглубже, например в задний проходной корпус!

Я увидела, как округлились глаза ректора, как побледнела мама, а Борис Игоревич покраснел.

— Пошли вы все на три советских буквы! — бросила я, чувствуя, как слезы ярости, которые я так долго сдерживала, всё же обжигают глаза. — Все вы!

Я развернулась, толкнула тяжелую дверь так, что она с грохотом ударилась о стену, и выбежала в коридор. Ступени, лестничные пролеты, золоченые перила — всё слилось в одну смазанную линию. Я бежала мимо ошеломленных студентов, мимо охраны, мимо всей этой роскоши, которая вдруг стала мне противна до тошноты.

Матвей...

Я крутил в руках тяжелую зажигалку, хотя давно не курил.

Знаете, в нашем универе всё стерильно. Все знают, кому лизать руки, а кому плевать в спину, но делают это по-тихому, с вежливой улыбкой. А потом в этот аквариум с золотыми рыбками забросили пиранью. Настю Макаркину.

Она не просто чуть не придушила Верещагина, она нарушила главный закон нашего круга: не трогай «своих», даже если они последние подонки.