Книга Бывший. Его брат. И я, страница 8 – Tommy Glub

Пытаюсь встать — бедро прошивает болью. Ноющей, тупой, обещающей роскошный синяк.

Нахожу лыжу — метрах в пяти, застрявшую в сугробе. Нахожу палку — еще дальше, под елкой. Проверяю себя — руки, ноги, ребра — вроде цела. Ничего не сломано. Только бедро ноет, и губа саднит, и внутри — такая ярость, что хочется кричать.

«Синяк будет, — думаю я обреченно, ощупывая бедро. — Красивый, наверное. Во всю ногу. Как раз к Новому году.»

Стою на склоне, опираясь на палки. Снег тает на лице, смешиваясь с потом. Или со слезами. Уже и не разберешь.

Можно спуститься вниз. Вернуться в номер. Заказать вина и хватит на сегодня.

Или…

Встаю на лыжи. Ноги дрожат, но держат.

Все падают, Мирка. Главное — вставать.

Вдох. Глубокий, до самого дна легких. Горный воздух, холодный и чистый.

Выдох. Медленный. Вместе с выдохом — злость. Или часть злости. Маленькая часть.

Я отталкиваюсь палками и еду дальше.

Спа-центр встречает меня запахом эвкалипта и теплым полумраком. Воздух здесь другой — густой, влажный, пропитанный эфирными маслами и обещанием покоя. Приглушенный свет льется откуда-то снизу, из-под деревянных панелей, и все вокруг кажется мягким, размытым, нереальным.

После лыж и падения все тело гудит — больно, но приятно и правильно. Мышцы ног отзываются на каждый шаг тянущей усталостью, той самой, что напоминает: ты живая, ты двигалась, ты что-то делала. Бедро, правда, ноет там, где приложилась при падении — тупая, пульсирующая боль, которая вспыхивает при каждом неловком движении. Но это мелочи. Мелочи по сравнению с тем, как ноет внутри — там, где раньше было что-то целое, а теперь зияет рваная дыра.

— Добро пожаловать, — девушка на ресепшене улыбается так безмятежно, будто в мире не существует предательства, измен и рыжих бухгалтерш с идеальным маникюром. У нее гладкое лицо и ясные глаза человека, которому никогда не врали три года подряд. — Какую программу желаете?

Программу «забыть последние три года», пожалуйста. Программу «стереть память и начать заново». Программу «вернуть себя ту, что была до него».

— Что-нибудь расслабляющее, — говорю я вслух, и голос звучит почти нормально. Почти. — На пару часов.

Она кивает, выдает мне пушистый халат — белый, невесомый, пахнущий свежестью и лавандой, — полотенце и ключ от шкафчика. Металл холодит ладонь.

Хаммам.

Горячий пар обволакивает кожу мгновенно, жадно, как объятие, по которому скучал. Проникает в легкие — первый вдох обжигает, второй уже мягче, третий — как шелк. Тело расслабляется против воли, мышцы сдаются одна за другой, и я чувствую, как что-то внутри — какой-то узел, стянутый до предела — начинает медленно распускаться.

Я лежу на теплом мраморе. Камень гладкий, нагретый. Он принимает мое тело, поддерживает, держит. Смотрю в потолок, где клубится белесая дымка, закручивается спиралями, исчезает и появляется снова. Как мысли. Как воспоминания. Как все то, от чего я пытаюсь сбежать.

Три года.

Мысль приходит сама, непрошеная, пробивается сквозь пар и тишину.

Три года ты строила жизнь вокруг него. Подстраивалась — как вода, что принимает форму сосуда. Уступала — в мелочах сначала, потом в важном. Становилась меньше — чтобы он казался больше. Сжималась, скукоживалась, пряталась в тень.

Закрываю глаза. Веки горят — от пара или от того, что за ними.