Книга Бывший. Его брат. И я, страница 11 – Tommy Glub

Макияж — тщательный, праздничный, такой, какой не делала давно. Тональный крем скрывает следы бессонной ночи. Румяна добавляют цвета щекам. Стрелки — идеальные, с третьей попытки, но идеальные. Тонкие, четкие, уходящие вверх. Губы — темно-красные, в тон платью. Цвет вина. Цвет крови. Цвет жизни.

И наконец — платье.

Бордовое. Шелковое. С глубоким вырезом на спине — таким, что виден каждый позвонок. О котором Игорь сказал бы:

«Ты уверена? Немного вульгарно. Может, наденешь что-нибудь другое?»

Натягиваю его. Шелк скользит по коже — прохладный, гладкий, как вода. Обнимает тело, ложится идеально. Смотрю в зеркало.

Не вульгарно. Красиво.

Женщина в зеркале — незнакомая и знакомая одновременно. Взрослая. Сильная. С прямой спиной и поднятым подбородком.

Пиджак — черный, приталенный — завершает образ. Добавляет структуры, четкости. Каблуки — не те, в которых я буксовала в снегу, другие, выше, с острым носком — добавляют роста и чего-то еще. Уверенности, может быть. Или ее иллюзии — но сейчас сойдет и иллюзия.

Я выгляжу…

— Охренеть, — говорю я вслух, и смех вырывается сам — неожиданный, хриплый, живой.

Отражение смеется в ответ. Красивая женщина с красивой улыбкой и красными глазами. Это от туши. Просто тушь щиплет. Просто свет такой. Просто...

Просто ты плакала. И, возможно, еще будешь. Но сейчас — сейчас ты красивая. И этого достаточно.

Ресторан почти полон.

Столики украшены свечами — живыми, настоящими, с дрожащими огоньками — и еловыми ветками, от которых пахнет лесом, зимой, детством. В углу мерцает гигантская елка — до потолка, увешанная шарами и гирляндами, верхушка теряется где-то в полумраке. Оркестр играет что-то ненавязчиво-праздничное — старые мелодии, которые узнаешь с первых нот. Что-то похожее на джаз.

Пары, семьи, компании — все нарядные, улыбающиеся, предвкушающие. Смех, звон бокалов, обрывки разговоров на разных языках. Английский, немецкий, французский. И русский — много русского.

Я прохожу между столиками — медленно, с прямой спиной, как учили на тех танцах, которые бросила ради Игоря. Чувствую на себе взгляды — или это паранойя? Сажусь за свой столик — у окна, на одного. Скатерть белая, накрахмаленная. Серебряные приборы. Маленькая елочная ветка в вазочке.

Одинокий столик для одинокой женщины.

«Хватит, — говорю я себе. — Ты не одинокая. Ты — одна. Это разные вещи.»

— Шампанское, пожалуйста, — говорю официанту. Молодой парень, услужливый, с профессиональной улыбкой. — Бокал. Нет, подождите. Бутылку.

Он кивает — ни удивления, ни осуждения, ничего — и уходит.

Смотрю в окно. Снег падает крупными хлопьями, подсвеченными фонарями — золотистыми, теплыми. Они кружатся в воздухе, танцуют, сталкиваются и расходятся. Горы — черные силуэты на фоне темно-синего неба. Звезды — первые, самые яркие — проступают над вершинами.

Красиво.

«Красиво, — повторяю я себе. — Смотри на это. Запоминай. Это — твой Новый год. Не его. Твой.»

Шампанское приносят быстро. Бутылка в ведерке со льдом, бокал — высокий, тонкий, звенящий. Официант открывает с мягким хлопком наливает и отходит.

Беру бокал. Стекло холодное, покрытое испариной. Смотрю на пузырьки. Они поднимаются вверх, торопятся, толкаются — как маленькие мечты, которые спешат сбыться. Или как секунды, которые утекают и не возвращаются.