Книга Предательство для счастья, страница 17 – Александра Афанасьева

Это не был вопрос. Это было заявление. Ритуал, исполненный по указке, без искры, без того трепета, что рождается от настоящего чувства. Он смотрел на меня, и в его глазах читалось не страстное ожидание, а нервное желание поскорее отбыть эту повинность и получить одобрение. Весь ресторан, с его облупленными стенами и запахом дешёвого масла, замер на мгновение, став свидетелем этого нелепого, печального спектакля.

Я застыла на мгновение, глядя на это жалкое сияние в бархатной коробочке. Это не просто дешёвое колечко. Это — мерило. Точная, безжалостная единица измерения всей моей ценности в его системе координат. И эта единица оказалась исчезающе малой.

Всё сходится в одну ядовитую точку, жгущую сознание: этот ресторан с облупленными стенами, этот «шведский стол» только для неё, это мясо с душком — и вот оно, финальное «щедрое» предложение, ради которого всё затевалось. Не бриллиант, упавший в бокал шампанского на берегу океана. Не тёплое, дрожащее «пожалуйста» под шёпот ночного моря. А это. Жалкая побрякушка, выбранная, скорее всего, по принципу «чтоб не очень дорого». В грязном зале, где пахнет дешёвым маслом и безнадёгой. И она здесь. Всегда она.

Её взгляд — не взгляд родного человека, разделяющего радостный миг. Это взгляд надзирателя, контролёра, ревизора. Она изучает меня, как изучают подопытное животное: покорно ли? Достаточно ли благодарно? Готова ли принять свой удел, свой скромный паёк счастья, который они с сыном так милостиво мне выделили?

И в этом взгляде весь ответ. Да. Именно этого, по их разумению, я и достойна. Я достойна быть удобной, неприхотливой, благодарной за крохи. Я достойна сценария, где я — статист в их спектакле под названием «Наша счастливая семья».

Но в этом осознании, горьком и отрезвляющем, таится и моя сила. Потому что я веду эту игру. Вижу ценник, который на меня повесили. И теперь могу с холодной, безграничной яростью отвергнуть его. Я стоишь дороже. Бесконечно дороже.

Внутри всё сжалось в тугой, холодный узел. Но на лице — на лице расцвела такая ослепительная, такая дурацки-радостная улыбка, что, казалось, даже тусклые лампы в зале вспыхнули чуть ярче.

— Да… Да! — выдохнула я, и голос прозвучал звонко, с нужной, чуть-чуть истеричной ноткой счастья. Слёзы (благодарю репчатый лук, пахнувший с соседнего столика) навернулись на глаза. — Конечно, выйду!

Я позволила ему надеть колечко на палец. Оно сидело свободно, болтаясь, будто чужая вещь. Затем бросилась ему на шею, изображая бурную радость, и даже обняла Ангелину Степановну, которая похлопала меня по спине с видом монарха, милостиво даровавшего прощение.

— Спасибо вам! — прошептала я ей, глядя в её холодные, торжествующие глаза. — Без вашего благословения это было бы невозможно!

Она кивнула, приняв дань как должное. Казалось, главное действо окончено. Я села, с умилением разглядывая колечко, делая вид, что не могу оторвать от него глаз. Даниил, облегчённо выдохнув, вернулся на своё место и сделал большой глоток вина.

Наступила пауза, которую нарушила Ангелина Степановна. Её голос, уже без притворной сладости, зазвучал чётко и деловито, как у менеджера, приступающего к раздаче задач.

— Ну, раз уж вы теперь официально жених и невеста, пора обсудить конкретные шаги, — начала она, отодвигая тарелку. — Алёна, мы с Данилой всё продумали.