Книга Дикий и злой Дед Мороз!, страница 26 – Татьяна Михаль

Потому что, как ни старался я сосредоточиться на практичных мыслях, проверить завтра машину, найти этого дядю Колю, перед глазами стояло одно: перламутровый шёлк, скользящий по изгибам её тела.

И эти глаза, смотревшие на меня с наигранной невинностью, в которых плескался откровенный вызов.

Против воли, как будто кто-то другой взял управление моим сознанием, начали прокручиваться картины.

Медленные.

Чёткие.

Как в замедленной съёмке.

Я бы не сорвал с неё этот халат.

Я бы медленно, очень медленно, потянул за один конец шёлкового пояса.

Узел бы развязался сам, поддавшись.

Халат бы мягко разошёлся в стороны, и…

Нет. Стоп.

— Проклятье! – рявкнул я, и эхо глупо отозвалось от стен.

Я открыл глаза.

Но в голове всё равно была та же картина.

Теперь я касался её кожи.

Кончиками пальцев.

Проводил по ключице, чувствуя, как она вздрагивает.

Заскользил ниже, по её невероятно гладкой коже…

Мышцы на животе свело судорогой, не от холода, а от дикого, животного напряжения.

Тело, которое минуту назад ныло от усталости, теперь пылало.

Оно не болело, оно требовало тепла.

Мягкого, живого, женского, её тепла.

Оно кричало древним, неоспоримым инстинктом, против которого мои принципы о «гостеприимстве» выглядели жалкой ширмой.

Я чувствовал себя идиотом.

«Я не стану злоупотреблять…» – пронесли мои же слова в голове.

Да я сейчас сам готов был стать злоупотреблением!

Она пробралась куда-то глубоко, под кожу, в голову, выключила там все предохранители.

Я стоял под душем, разгорячённый, как мотор гоночной тачки, с мыслями, достойными подростка, и с телом, готовым к подвигу, который явно не входил в мои планы на этот вечер.

«Ты, Морозов, полярник. Ты выживал в страшную пургу, где мозги замерзают. А сейчас тебя сразил кусок шёлка и пара глупых носков с оленями. Поздравляю. Эволюционный провал…»

Внезапно я осознал всю комичность ситуации.

Я сейчас был, как дикий хищник, загнанный в угол… из-за появления самки в брачном наряде.

Я был как тот медведь, который, вместо того чтобы спокойно залечь в берлогу, наткнулся на бочку с мёдом и теперь не знал, то ли лопать, то ли всё-таки спать.

Мне было жарко.

Слишком жарко.

И это тепло шло изнутри, разливаясь по жилам, сводя с ума.

— Так, хватит, – пробормотал я себе.

И резко повернул рычаг смесителя до упора.

Ледяной водопад обрушился на меня.

Я ахнул, но не от боли, а от шока.

Сердце на секунду остановилось, а потом заколотилось с удвоенной силой, пытаясь согреть замерзающую плоть.

Мурашки побежали по всему телу, но это были хорошие, честные мурашки.

Я стоял, стиснув зубы, под ледяными струями, чувствуя, как безумное желание понемногу отступает, смывается, уступая место трезвому, знакомому холоду.

Но образ, этот чёртов образ с развязывающимся поясом всё ещё маячил где-то на задворках сознания, упрямый и яркий.

Я выключил воду.

В тишине ванной комнаты было слышно только моё тяжёлое дыхание и тиканье какой-то трубы.

Я вытерся мягким и приятно пахнущим полотенцем и посмотрел на своё отражение в запотевшем зеркале.

Усталое лицо, тёмные круги под глазами, но в этих глазах уже не было прежней ледяной ясности.

Там бушевала оттепель, такая неудобная, не вовремя пришедшая, но неотвратимая.

«Ну что ж, Морозов, – мысленно усмехнулся я себе. – Берлога тебе теперь не светит. Придётся как-то договариваться с этой… сладкой бочкой мёда».