Книга Шальная звезда Алёшки Розума, страница 193 – Анна Христолюбова

Алёшка нервничал всё сильнее. Граница приближалась, но сколько он ни расспрашивал на постоялых дворах и ямских подворьях, беглецов никто не видал. Теперь он двигался только днём, боясь разминуться с ними в темноте. Дорога казалась настолько нескончаемой и однообразной, что раз ему даже подумалось, что так, должно быть, выглядит ад — бесконечная серо-белая равнина, холод, пустота в голове и тупая, изматывающая боль во всём теле.

Лошади похудели и уже не смотрелись сытыми и лоснящимися, какими были в Москве, и каждый раз, вставая на отдых, он с душевным трепетом осматривал копыта и холки, боясь обнаружить потёртости, порезы или трещины. Сам, надо думать, он выглядел не лучше. А беглецов по-прежнему не было и следа.

Наконец, на девятый день утром, когда Алёшка уже близок был к отчаянию, он увидел вдали тёмное пятно, которое вскоре приняло вид крытого возка, запряжённого парой гнедых лошадей, а приблизившись, узнал давешнего кучера, чернявого с по-разбойничьи недобрым взглядом.

* * *

До сих пор Елизавета искренне полагала, что любит путешествовать. Правда, так далеко ей ездить ещё не доводилось — самым продолжительным вояжем в её жизни была поездка в Москву на коронацию юного Петра. В памяти осталось весёлое приключение — царский поезд из множества карет, частые остановки, пиры и даже фейерверки. И наскоро построенные путевые дворцы, где располагались на ночлег. Там было не слишком уютно и красиво, но чисто и просторно. Её окружала толпа камеристок и фрейлин, готовых броситься исполнять любой каприз, достаточно было лишь озвучить пожелание.

Нынче всё оказалось по-другому… Елизавета осталась наедине с двумя малознакомыми мужчинами, и любые сложности, даже самого деликатного свойства, ей приходилось решать самой. Особенно мучило отсутствие в пути латрины[153], и Елизавета старалась пить и есть как можно меньше, особенно учитывая, что от грубой крестьянской пищи желудок то и дело заявлял протест.

Следующими по степени неудобства были ночлеги. Понимая, что искать её станут в первую очередь на постоялых дворах, на ночь останавливались в крестьянских избах. Там неизменно царили духота, теснота и грязь, часто отвратительно воняло, но, главное — по стенам и земляному полу сновали тучи насекомых. И Елизавета, панически боявшаяся тараканов, по ночам не смыкала глаз: стоило чуть задремать, как начинало казаться, что по лицу или по шее ползёт мерзкая шестиногая тварь, и она с криком просыпалась.

После третьей бессонной ночи навалилось тупое оцепенение. Глаза закрывались, и она то и дело проваливалась в неспокойную неглубокую дрёму, полную тревожных сновидений. То ей чудилось, что бродит по кладбищу среди могил и не может выбраться, а небо стремительно темнеет и наступает вечер, то виделась охота — она одна среди лесной чащи, а её собственные борзые вдруг оказываются волками. Но чаще прочего снилось, что бежит по лугу, а впереди, удаляясь, идёт её Алёша. Она мчится изо всех сил, так что сердце норовит выпрыгнуть из груди, но отчего-то никак не может его нагнать, а он не замечает её и уходит. Елизавета пытается крикнуть, но нет голоса, лишь рот разевается в беззвучном вопле, и постепенно Алёшина фигура становится всё дальше и тает в мрачных сумерках.

Каждый раз, очнувшись, она долго приходила в себя и чуть не до слёз радовалась, что увиденное всего лишь сон.