Онлайн книга «Шальная звезда Алёшки Розума»
|
— А что с ним стряслось? — заинтересовался собутыльник. — Лихие люди уходили? — Да нет, — Василий подлил ещё бражки. — Щепу колол, баню топить собирался, да задумавшись, топором по пальцу себе попал — начисто срубил. Кровь-то остановили и головнёй прижгли, да видно щепки в рану попали: загнила рука, Антонов огонь[147] начался, и всё, поминай как звали… Этакая безделка, иные из армии вовсе без ног ворочаются и живут себе, а Еникейку моего схоронили… — И то верно — ерунда, — отозвался собеседник. — У нас нынче летом Юшка-бортник[148] тоже без пальца остался — сказывал, колодой защемило, так на нём как на кобеле уличном всё зажило. — Бортник? — переспросил Василий. — И что? Мёд хорош у него? — Мёд не знаю, а медовуха знатная! — заржал новый знакомец. — Медовуха — ещё лучше. Я б купил. — Тсс… — мужик понизил голос. — А и купи. Летом он в лесу живёт, как полагается. За гадючьим логом. А ближе к зиме в посад перебирается, к бабе своей. Дом, что возле кузни, нарядный такой, на ставнях петухи намалёваны. Юшку-бортника Василий нашёл без труда. Человека, которому Люцифер откусил палец, Розум не помнил вовсе, даже не мог с уверенностью сказать, какая рука пострадала — вроде правая, да не уверен. Однако, последив пару недель за беспалым бортником, Василий заприметил двоих его приятелей, что по виду были похожи на описанных гофмейстером. Когда же удалось услышать их говор, он почти уверился, что находится на верном пути — один, как и сказывал Розум, был гугнивый. Через месяц Василий уже знал про этих троих всю подноготную, как и то, что возят они дружбу с Лукой-ярославцем, про которого в слободе поговаривали, будто человека убить — ему как курёнка ощипать. А уж когда увидел в компании с ним старосту Трифона Макарыча, картинка сложилась окончательно. --------------- [147] Антонов огонь — гангрена. [148] Бортник — человек, занимающийся лесным пчеловодством. * * * За окном шёл снег. Он начался ещё утром. Сперва с неба медленно, кружась, точно в менуэте, падали ажурные снежинки, затем торжественный чинный танец сбился, смешался, слепляя небесное кружево в пушистые мягкие хлопья, и под вечер они повалили уже сплошной стеной. Елизавета смотрела на мельтешащие за стеклом белые клочья и вспоминала, как в детстве в доме князя Меншикова они, дети, балуясь, разорвали перину — пух из неё кружился по комнатам, как сегодняшний снег. Елизавета улыбнулась воспоминаниям. Тогда они с Аннушкой подолгу жили в доме Александра Даниловича — отец строил свой Петербург, воевал, путешествовал, мать, как верная подруга, всюду следовала за ним, даже будучи на сносях. Там же, рядом с отцом, был и сам Александр Данилович. А дети — Анна, Елизавета, сёстры-погодки Маша с Сашей Меншиковы и Алексашка-маленький, их брат, — оставались на попечении Дарьи Михайловны[149] и добрейшей горбуньи Варварушки, её сестры. Сколько шалостей видели стены того дома, сколько смеха, визга, шума они слыхали… — Лиза! Ты меня не слушаешь! Елизавета вздрогнула и обернулась, на неё сердито смотрела Мавра. — Прости, Мавруша… Что ты сказала? — Я сказала: ты уедешь, даже не простившись с ним? Елизавета почувствовала, как кровь прилила к лицу. — Зачем мне с ним прощаться? — Она вздёрнула подбородок. — Кто он такой, чтобы я с ним прощалась? Когда я не вернусь, передашь ему письмо. И довольно с него будет. |