Книга Грехи отцов. За ревность и верность, страница 88 – Анна Христолюбова

Как-то раз, улучив минутку, когда отец вышел из комнаты, Филипп подозвал Данилу, который тоже не отходил от него, и расспросил об Алексее.

— Нету, сокол мой. Никого из господ в доме нету, кроме вас, доктора да старого князя.

Слова дядьки встревожили Филиппа, но расспрашивать дворню графа он не решился.

После возвращения в отцовское поместье тревога стала невыносимой. Он ежедневно посылал Данилу в имение Владимира, но всякий раз, воротясь, тот виновато разводил руками: «Барин в отъезде, покуда не объявлялись».

Письма Элен служили единственной отдушиной, отвлекавшей Филиппа от тягостных раздумий. Купидоновым посыльным был выбран всё тот же Данила. Теперь каждый вечер, как стемнеет, он пробирался тайком в сад Тормасовых и всегда возвращался с добычей.

* * *

— Я был уверен, что ты жив! — повторил Игнатий уже в пятый раз и плеснул в кружки кислое дрянное вино.

В кабаке стоял сумрак, воняло горелым луком; лампа с конопляным маслом, висевшая под потолком, больше чадила, чем светила. Впрочем, последнее Алексея как нельзя устраивало.

За соседним столом бражничала компания мастеровых, слышался хохот, перемежавшийся стуком оловянных кружек и матерной бранью. Алексей всё никак не мог прийти в себя. Они сидели здесь уже третий час. Игнатий успел рассказать, как на следующий день после того, как Алексей отправился драться на дуэли, его вызвал к себе фон Раден и зачитал рапорт об отчислении «за непотребное поведение, чести будущего офицера противное». Подписан рапорт был командиром корпуса, генерал-фельдмаршалом фон Минихом.

— За что? — изумился Алексей. — Ты ж в последнее время был примером для всех шалопаев академии.

— Ну это ты, пожалуй, загнул, — усмехнулся Игнатий, — но дневальным не попадался, что верно, то верно…

— Так за что тебя отчислили?

— Это не самое интересное. — Игнатий глотнул вина из оловянной кружки, сморщился, откусил шмат кулебяки. — Самое интересное — когда.

Алексей уставился на него в недоумении.

— Меня отчислили задним числом — декабрём прошлого года.

— Как это?

— А вот так! — Игнатий зло прищурился. — Именно в декабре был последний рапорт о нарушении мною дисциплины.

Алексей потрясенно молчал.

— Удивлён? — хмыкнул Игнатий. — А уж я-то как дивился… Ну да ничего, — он сжал кружку так, что побелели костяшки пальцев, — придёт время и ему изумляться…

— Кому? — не понял Алексей. — Миниху?

От вина шумело в голове, и, кажется, он утратил ясность мысли.

— Да причём тут Миних! — фыркнул Игнатий. — Я про Шульца… вошь курляндскую… Его липких ручонок дело.

— А Шульц причём?

— В тот вечер, что ты сбежал, вернее, уж ночь была, вышел я по нужде. Возвращаюсь — из комнаты дежурного надзирателя голоса раздаются. Шульца я сразу узнал. Я бы мимо прошёл, да удивило меня, что Карлуша наш против правил с офицером по-немецки говорит. Подошёл и слышу: Шульц Радену рассказывает, дескать, только что узнал, будто ты на дуэли убит, а отец твой арестован. Тот подскочил, начал по комнате бегать, причитать, что фискалы в академию явятся и как бы скандала какого не вышло. А Шульц ему сообщает, что ты ни с кем, кроме меня, дружества не водил и что мы с тобой тайком из академии вместе удирали — он-де сам видал. А наутро мне тот рапорт и вручили: под стражу и в галерную гавань… 56