Книга Грехи отцов. За ревность и верность, страница 86 – Анна Христолюбова

— Сударь, вы спасли жизнь моему единственному сыну. Я не хочу, чтобы с вами приключилось несчастье. Три недели назад Фёдор Романович был арестован по обвинению в измене, а неделю назад скончался в каземате Петропавловской крепости. Вы разумеете, что сие значит? Сын его также должен был быть арестован, но скрылся и, сколько я знаю, так и не найден. За их жилищем следят, и всех, кто является туда, препровождают на дознание. Так что сожгите письмо и даже имени адресата никогда боле не поминайте.

Владимир помолчал, затем спросил тихо:

— Отчего он умер? Его замучили?

Андрей Львович страдальчески поморщился и смял салфетку, которую держал в руках.

— Я там не был, молодой человек, и не знаю, как велось дознание. Слыхал лишь, что Фёдор Романович преставился, а как и в результате чего сие приключилось, до меня не касаемо. Благодарствую за ужин, граф.

И он поднялся.

Пять минут спустя Владимир вбежал в комнату Алексея и остановился на пороге. Комната была пуста, лишь ветер шевелил штору открытого окна.

Алексей ехал всю ночь. Лошадь не гнал, но и не мешкал. Унизительный постыдный страх, точно ползущее по шее отвратительное насекомое, заставлял передёргиваться от омерзения. Повод скользил в потных ладонях.

В Петербург он въехал уже под вечер. Отогнав трусливую мыслишку о том, чтобы переночевать на постоялом дворе, Алексей оставил коня в Астраханской слободе и пешком отправился в сторону Петропавловской крепости. У переправы через Неву остановился. Силы кончились… Гулко бухало сердце, казалось, оно стало в несколько раз больше, чем было задумано Создателем; теснило грудь, и Алексей едва переводил дыхание. Надо идти… Он сжал зубы, шагнул вперёд, и в то же мгновение на плечо ему опустилась чья-то рука.

— Здоро́во, Ладыженский! — произнёс за спиной знакомый голос. — Не чаял с тобой на этом свете свидеться!

* * *

Памятуя о своём обещании написать князю, Элен едва не в тот же день взялась за перо. Но выяснилось, что письмо молодому человеку, в которого влюблена, к тому же первое письмо — задача не из лёгких.

Элен перепортила гору бумаги, написанное то казалось ей слишком холодным, то, наоборот, излишне нежным, нужный тон никак не находился. Наконец, получилось такое послание:

«Любезный Филипп Андреевич! Пишу вам, как обещалась. Весьма тревожусь о вашем здоровье, о коем не имею никаких известий со дня нашей встречи. Ежели найдёте возможным, сообщить мне о том, буду признательна вам безмерно. Молю Всевышнего о даровании вам полного исцеления. Елена Тормасова».

Последняя редакция в полной мере Элен не удовлетворила, однако была сочтена достойной отправки. И теперь всякий раз, проходя мимо грота, Элен проверяла, там ли письмо. Удостоверившись, что эпистола никуда не делась, она огорчалась чуть не до слёз. Сами собой придумывались ужасные бедствия: вдруг князь позабыл про неё, вдруг встретил другую, вдруг ему вновь сделалось хуже… Это было глупо, но все здравые мысли отчего-то покинули Элен и возвращаться не спешили. На четвёртый день страданий письмо, наконец, исчезло.

Счастье эгоистично. Погруженная в свои мечты и переживания, Элен лишь спустя неделю вдруг поняла, что с Лизой творится неладное. Сперва она заметила, что сестра почти перестала выходить из комнаты и на все предложения погулять, потанцевать, помузицировать отговаривалась недомоганием. Рукоделие, которое так любила Лиза, теперь стояло нетронутым, а время она проводила с книгой на коленях. Однако Элен заметила, что Лиза не перелистывает страницы, а просто сидит, уставившись в раскрытый том немигающими глазами. Когда же ночью Элен проснулась от приглушённых рыданий, доносившихся из соседней комнаты, она окончательно удостоверилась, что с Лизой стряслась беда.