Книга Грехи отцов. За ревность и верность, страница 164 – Анна Христолюбова

Владимир пошевелил руками, силясь понять, где они находятся. Приподнял одну, вторую, удостоверился, что целы. Коснувшись груди, обнаружил, что укрыт Сониной овчинной душегреей и, наконец, обняв за плечи, притянул девушку к себе.

— Поцелуй меня, покуда я ещё немножко жив, — попросил он и коснулся губами её губ, солёных от слёз.

Однако героя-любовника из него не вышло, стоило приподнять голову, как прокля́тая зелень вновь разлилась перед глазами, в ушах ударил большой Кремлёвский набат в дуэте с барабанным боем, а к горлу подступила тошнота.

Очень осторожно, поддерживая за плечи, Соня помогла ему принять сидячее положение.

— Будто всю ночь с Бахусом лобызался, — пробормотал Владимир, силясь улыбнуться. В глазах Сони плескался ужас, и ему хотелось как-то успокоить её.

— У вас вся голова в крови, — прошептала она, кусая губы.

— А лошадь? — Владимир попробовал посмотреть по сторонам, но это привело лишь к очередному приступу головокружения.

— Ускакала.

— Вот волчья сыть…

Он прижал к лицу её ладонь и обнаружил, что рука совершенно ледяная.

— Ты замёрзла.

Соня сидела на земле с ним рядом, на ней была лишь кофта с длинными рукавами — душегрейкой своей она укрыла его, и теперь мелко дрожала от холода.

Владимира пронзило острое чувство нежности, он прижал её руки к губам, подышал на них, стараясь согреть.

— Иди домой, ты совсем закоченела.

— Я вас не оставлю!

— Простудишься. Иди. Позовёшь кого-нибудь на помощь.

— Нет.

— Тогда давай вставать…

Вставал он долго, пару раз едва не упал. Голова кружилась нещадно, деревья вокруг мелькали, будто он занимался джигитовкой на взбесившейся лошади. Зелёно-оранжевые зарницы перед глазами вспыхивали, подобно праздничному фейерверку, и сильно тошнило. Больше всего он боялся, что его вырвет прямо у неё на глазах.

Наконец, опершись на Сонино плечо, он занял-таки относительно вертикальное положение. Пять шагов, отделявших их от проклятого дуба, дались с таким чудовищным усилием, что стало ясно — домой ему не добраться. Собственно, вообще никуда не добраться.

— Соня, ты меня не доведёшь. — Он прислонился к стволу, борясь с тошнотой. — Надо кого-то позвать.

Она затрясла головой.

— Я вас не оставлю!

— Значит, будем замерзать вместе… Я, собственно, не против…

Он бы обнял её, если б мог. Сознание то проваливалось куда-то, то выныривало, он хватался за него, как терпящий кораблекрушение за обломок мачты. В какой-то момент рядом вдруг очутился тот самый молодой мужик, с которым он разговаривал давеча на заднем дворе.

— Парфён, помоги мне! — как сквозь вату донёсся Сонин голос.

Мужик закинул его руку себе на плечо и, обхватив за талию, поднял на ноги.

Вдвоём с Соней они как-то дотащили Владимира до дома Тормасовых, где сознание окончательно его покинуло.

* * *

Соня сидела возле Владимира. Он спал. Рану промыли, Либерцев наложил швы на рассечённую кожу, это отняло у графа последние силы. Кажется, ему было стыдно стонать в присутствии Сони, которую доктор заставил помогать. Бледный до зелени, с покрытым испариной лбом, он искусал в кровь все губы, сжимая челюсти так, что на шее вздувались жилы. И по окончании процедуры мгновенно уснул.

После заходила барыня, и Соня слышала, как Пётр Матвеич говорил ей, что больше страшится не раны, а огромной шишки на затылке, потому как, если внутри головы разлилась кровь, Владимир может умереть. И теперь он спал, а Соня, которой было велено сидеть подле него, тихо плакала, глотая слёзы.