Книга Грехи отцов. За ревность и верность, страница 162 – Анна Христолюбова

В библиотеке висела тьма, на улице моросил унылый осенний дождь, и луны, к счастью, не было. Поставив подсвечник на бюро, она потянула ящик, где хранились бумаги.

Завещание нашлось очень быстро, оно лежало на самом верху. Наскоро пробежав глазами документ, Мария Платоновна удовлетворённо улыбнулась и поднесла его к пламени свечи.

Сзади раздался лёгкий шорох, и спина мгновенно взмокла. Обернувшись, она вскрикнула от ужаса. Шагах в десяти, у окна стоял… муж.

Рука дрогнула, ладонь обожгло резкой болью, и бумага со слабым шелестом, напоминающим тихий смех, выпала из пальцев.

— Нет! — прошептала Мария Платоновна, глядя на видение расширенными глазами. — Нет! Я не виновата! Ты сам это сделал! Сам!

Призрак шевельнулся, прихотливые тени сместились, и изрезанное морщинами лицо мужа, словно по мановению обаятеля-колдуна, превратилось в осунувшееся, но молодое лицо пасынка.

Он подошёл к столу и поднял с пола бумагу с обожжённым краем.

— Значит, всё-таки он застрелился… — Голос молодого князя звучал тускло. — Что послужило причиной?

— Андрей Львович тяжело переживал смерть наших детей. И ваш мерзкий поступок стал последней каплей. Это вы убили его!

Пасынок вдруг резко повернулся и схватил её за горло. Пальцы были ледяными, как у покойника.

— Вот только мне не рассказывайте, что я надругался над вами! — процедил он с таким бешенством, что у неё прервалось дыхание.

Из темноты метнулись две тени.

— Стой, Филипп! Не дури! — Она узнала графа Вяземского и второго — унылого господина со шрамом, что постоянно торчал при графе.

— Берегитесь, сударыня, — князь медленно, с видимым усилием по одному разжал пальцы, — я уничтожу вас и вашего любовника!

* * *

После последней встречи граф не видел Соню три недели. Он потерял аппетит и сон, но твёрдо решил, в Торосово больше не ездить. Хватит!

К счастью, Дилье не давал скучать и погружаться в меланхолию. Теперь молодые люди могли продержаться против мэтра, как называл француза Филипп, по три-четыре минуты. Дилье обучил учеников многим тайным приёмам, которые знал сам, и с каждым днём мастерство их росло. Но, тем не менее, француз продолжал гонять своих питомцев, заставляя проводить со шпагой в руке по шесть-семь часов в сутки.

Владимиру это было только во благо — изнурённое, покрытое синяками тело болело, отвлекая от навязчивых мыслей, и сон накрывал раньше, чем он успевал опустить на подушку голову. Тяжелее приходилось по воскресеньям, когда тренировок не было. Он тенью бродил по дому, с трудом удерживая себя, чтобы не отправиться в Торосово.

Владимир раздумывал над своим состоянием, пытаясь понять, почему ничем не примечательная девушка забрала над ним такую власть, но найти ответа не мог. Он понимал справедливость слов Сони и её неожиданного заступника, что у него не может быть ничего серьёзного с дворовой девкой — ну не женится же он на ней, в самом-то деле! Однако странное, непонятное чувство, незнакомое доселе, сидело в сердце точно заноза.

В очередное воскресенье Алексей и изнывающий от тоски Филипп отправились на службу в сельскую церковь, договорившись с барышнями Тормасовыми, что те тоже приедут туда. Конечно, даже словом им перемолвиться не удастся, но Филипп был рад и этому.

Дилье уехал в Петербург, проверить, нет ли на постоялом дворе писем для него, и Владимир остался один. Попробовал читать, но чтение не шло. Взял шпагу, «порисовал» вензеля, но и это не помогло отвлечься от мыслей.