Онлайн книга «Грехи отцов. За ревность и верность»
|
Соня шагнула вперёд и опустилась на постель рядом с ним. По-прежнему не говоря ни слова, обвила руками шею и притянула его к себе… Приближалось утро. Надо было возвращаться. Соня не спала этой ночью ни минуты. Когда Владимир заснул, обняв её, она просто лежала и смотрела на него, на мальчишеское, очень юное лицо, подрагивающие во сне ресницы, короткие светлые волосы, которые хотелось потрогать рукой. Она сознавала, что упала в про́пасть, из которой нет возврата, но страшно и грустно отчего-то не было. Поступок был осознанным, даже выстраданным, и вопрос «Что теперь будет?» не возникал. Соня бережно высвободилась из объятий, села, и Владимир мгновенно распахнул глаза: — Куда ты? — Мне нужно идти. — Она провела ладошкой по его волосам, вихрами торчащим в разные стороны. — Не уходи! — Я не могу… — Подожди, — он притянул её к себе, — подожди ещё малость. Соня опустилась на постель с ним рядом. Владимир смотрел на неё, приподнявшись на локте. Смотрел внимательно и серьёзно, словно пытался впитать в себя её образ, весь от пышного облака густых русых волос, до кончиков пальцев на длинных стройных ногах. Почему-то взгляд его совершенно не смущал Соню. В нём не было любострастного вожделения, а лишь спокойная, глубокая нежность. — Я люблю тебя, — прошептал он, наконец. — Как же я тебя люблю! Бальный сезон уж давно начался, а выехать в Петербург всё не получалось: сперва шили наряды, потом раненый граф поселился у неё в доме, а после оказалось, что все платья прошлого сезона неожиданно стали велики, пришлось ушивать. А ещё на Евдокию Фёдоровну вдруг навалились несвойственные ей меланхолия и слабость — всё прилечь хотелось, а не менуветы плясать. Однако отъезд был назначен, больше оттягивать некуда — скоро уж Филиппов пост начнётся… Вечером в канун отъезда она сидела в кабинете, бегло просматривая письмо от управляющего подмосковным имением. В дверь постучали. Евдокия Фёдоровна подняла голову и усмехнулась. Так деликатно, точно синичка в окошко, мог стучать в её доме один лишь человек. — Заходи, Пётр Матвеич. Либерцев вошёл. Что-то выглядел он в последнее время неважно — бледный, осунувшийся, морщины проступили, точно борозды на древесной коре. И смотрит пасмурно, ровно печаль его гложет. — Я хотел поговорить с вами. — Садись, Пётр Матвеич, в ногах правды мало. Но отчего-то он не сел. Прошёл по кабинету, остановился возле окна, глядя на улицу. Пальцы заложенных за спину рук нервно сжимались и разжимались. — Что с тобой? Ты нездоров? — Она внимательно взглянула. А ведь и впрямь нездоров — вон почернел весь. — Вы, до́лжно, заметили, что за последние полгода я осматривал вас чаще, чем обычно… — Он помолчал, словно собираясь с силами. — Состояние вашего здоровья уж давно вызывало у меня опасения, но я всё надеялся, что ошибаюсь… Он запнулся, не зная, как продолжить. И у неё вдруг похолодела спина, будто сквозняком потянуло. — Не юли, Пётр Матвеич. Говори прямо, что со мной? — Собственный голос показался чужим. — У вас редкая и, к несчастью, неизлечимая болезнь. Гиппократ называл её «karkinos». Дурная опухоль. Нынешняя медицина перед нею бессильна. 96 Он так и стоял возле окна, весь поникший, ссутуленный. Евдокия Фёдоровна сидела, не шевелясь, все мысли куда-то делись, в голове была странная вязкая пустота. |