Книга Грехи отцов. За ревность и верность, страница 121 – Анна Христолюбова

— Постойте, Анастасия Николаевна, — голос матери прозвучал удивлённо, — коли мне память не перечит, сыну герцога лет двенадцать, кажется…

— Пятнадцать. Ну да кого сие волнует. Её Высочество выбрала из двух зол меньшее.

— Ну отчего же зол… — Матушка пожала плечами. — Принц Антон — приятный юноша…

— Не орёл. Хоть и в орденах. Маленький, тщедушный, да ещё заика. Куда ему против красавца Линара! Ну, да принцесса не дура — понимает, что за саксонца ей всё одно не выйти. Вот и приходится брать, что дают. 78

Матушка покосилась в сторону дочерей, но ничего не сказала.

— Принцесса, — шепнула Элен на ухо Лизе, — а тоже насильно замуж выдают…

Лиза вздохнула.

— Вчера на обручении по старинной русской традиции весь Летний дворец затопили слезами. Когда согласно церемониалу, государыня объявила маркизу Ботта, что даёт соизволение на брак, Анна бросилась ей на шею и зарыдала. Матушка императрица обняла её и прослезилась, а тут Елисавет подошла племянницу поздравить и тоже давай реветь. Ну Анна по Линару плачет, государыне жаль её — жених-то незавидный, а Лизетка-то о чём закручинилась? Не иначе как в монастырь её собирают…

— Отчего сразу в монастырь? — удивилась матушка. — Мало ли какие резоны случаются для женских слёз…

— Сама по себе Лизетка никому не нужна — безголовая пустышка, только и способна, что плясать да амуриться, но государыня-то помнит, чья она дочь… Кстати, вы слыхали, дорогая, какой скандал недавно был у Лопухиных? На балу вдруг выяснилось, что новое Лизеткино платье, кстати, весьма миленькое, сшито точь-в-точь из той же ткани, что обивка мебели и портьеры в бальном зале. Щеголиха наша убежала в слезах, а у Натальи Фёдоровны, сказывают, весь вечер было чудесное настроение. А ещё говорят, в тот же вечер Лизетка выгнала свою горничную, прилюдно отлупив по щекам…

На город опустились сумерки, но толпа под окнами всё прибывала. Элен уже давно клевала носом, пристроив голову Лизе на плечо. Разноголосый невнятный гомон, напоминавший далёкий рокот прибоя, как и негромкий голос Суворцевой убаюкивали — глаза начали слипаться.

Разбудил их грохот пушек. Было ещё рано, но уже совсем рассвело, и в ясном небе — ни облачка. Стены дома вздрагивали от каждого залпа. Элен рядом спросонья таращила испуганные, как у ребёнка, глаза.

— Это в Петропавловской крепости стреляют, — сказала матушка, подходя к ним.

Выглянули в окно. Улица была запружена народом. Люди плотной стеной теснились возле домов, некоторые висели на карнизах, сидели на ветвях деревьев, даже на крышах.

Вдоль всей улицы из окон выглядывала благородная публика — дамы в пышных туалетах с замысловатыми причёсками и господа в модных камзолах и тщательно завитых париках.

Гулким эхом отозвался стук копыт — по мостовой медленно проехал офицер, расчищая коню дорогу нагайкой. Народ шарахался в стороны, кое-где верещали придавленные бабы. Следом появился отряд гвардейцев. Солдаты потеснили толпу, понудив отступить к самым стенам, и остались стоять вдоль всей улицы, сдерживая напиравших зевак.

Довольно долго ничего больше не происходило, только время от времени то в одну, то в другую сторону галопом проносились верховые в сверкающих на солнце кирасирских латах. Зрительницы успели привести себя в порядок и подкрепиться вчерашними пирогами.