Книга Соната Любви и Города: Дракон, страница 19 – Анна Рудианова, Елена Третьякова

— А хочешь любви? — интересуюсь, посматривая на Любу. Моя Конфетка просекла, с кем я болтаю, хоть и не способна увидеть. Стоит молча, не вмешивается. — Большой и чистой?

— Да хоть маленькая и грязная, на кой она мне нужна, а, смертный?

В голове внезапно щёлкает.

— Тогда забери мою жизнь.

Люба в шоке бьёт меня по руке.

— Твою? — Смерть заинтересованно рассматривает меня, облизывает пухлые губы. Сегодня у неё лицо прожжённой девочки-акселератки, что вкупе с нарядом и манерами вызывает дикий диссонанс. — Давненько я в такие игры не играла. — Она соскакивает с памятника и подходит ко мне вплотную, игнорируя распростёртую на земле русалку и Любу. — Пожалеешь потом…

Умирать нет желания, но как обмануть Смерть, я подумаю потом. А сейчас мне очень надо оставить тётю Алёну среди живых, иначе дракона нам не утихомирить.

— Придумаю что-нибудь, — заявляю и протягиваю ей руку для скрепления договора.

Смерть пожимает мою ладонь, татуировка с символом рода вспыхивает зелёным и слегка жжёт кожу.

— Я приду за платой, — говорит девчонка с довольной ухмылкой.

— Не сомневаюсь.

Смерть резко впечатывается мне в губы поцелуем, я ошалело замираю и даже оттолкнуть её боюсь.

— Тьфу, — смачно сплёвывает Смерть. — От сладости твоей любовной у меня сахар в крови подскочил. Тебя ещё не тошнит радугой и сердечками? — Она громко смеётся и исчезает, а хохот ещё пару минут раскатывается по территории кладбища.

— Толя, ты зачем со Смертью договор заключил? — Люба смотрит на меня со смесью ужаса и обречённости. — Она же тебя теперь… Понимаешь хоть, чего ты наобещал⁈

Я с опозданием начинаю чувствовать холод, пуховик же остался валяться где-то среди могил, и осознаю, что наворотил делов. Но привычка спасать — она в крови.

— Жизнь русалки сейчас важнее моей.

— Ничего подобного! Как ты вообще додумался… Господи-и-и, а как же я?

Я быстро целую мою маленькую ведьму, стираю слёзы с её щёк.

— Разберёмся потом как-нибудь. В скорую звони. Я сейчас наберу ребят из Мариинки, чтоб приняли тётю Алёну под своё крыло. И Ксению надо приставить к ней для охраны.

Более-менее чёткий план успокаивает. Люба вызывает скорую помощь, обрисовывая ситуацию, как будто знакомой просто стало плохо на кладбище.

Я отыскиваю свой пуховик и осматриваю повреждённые памятники и разгромленные могилы, кое-где ещё тлеют венки. И как всё это объяснять?

— Ты сможешь…

Даже не знаю, что придумать и как всё это пояснить. По связям с общественностью у СМАКа как раз и была Алёна Александровна, которая ловко уходила от прямых ответов и виртуозно могла отвести глаз и запудрить мозг.

Подхватываю тётю Алёну на руки.

— Пойдём до главного входа. Скорая туда подъедет. Если что-то будут спрашивать про разруху, мы ничего не знаем.

Люба послушно кивает, зачёрпывает с уцелевшего памятника горсть снежка и вытирает ладони.

Машина скорой приезжает быстро. Меня пытаются ругать, что трогал тётю Алёну, а надо было оставить лежать. Но я молча влезаю следом за носилками и втягиваю с собой Любу.

— Родственники? — недовольно бурчит фельдшер, натягивая манжету тонометра на Алёнину руку. — А у вас что? — спрашивает у Любы. Она бледнее смерти.

— Перенервничала.

— Сейчас и с вами разберёмся. Пристегнитесь. Куда везём? — спрашивает он.

— В Мариинскую. Там ждут, — кричу я так, чтобы водила услышал.