Книга Я мечтала о пенсии, но Генерал жаждет спарринга, страница 89 – Е. Лань

Я прижала письмо к груди и заплакала. Впервые за эти недели.

Он жив и получил еду. Моя авантюра удалась.

Но в конце письма была приписка. Другим почерком. Мелким, шифрованным. Я знала этот шифр — мы с Хасо придумали его перед отъездом.

Я поднесла письмо к свече, чтобы прочитать скрытые символы.

«В штабе предатель. Мои приказы утекают к варварам. Не могу выявить. Подозреваю кого-то из присланных Дворцом советников. Нужна информация о Советнике Мине. Срочно».

Я вытерла слезы.

Советник Мин, моя догадка подтверждалась.

— Тэ-О!

Тень возникла передо мной.

— Готовь операцию. Нам нужно проникнуть в архив Советника Мина.

— В Императорский Архив? Госпожа, это самоубийство. Туда не пробраться.

— Не пробраться солдату, — я улыбнулась холодной улыбкой. — Но туда может войти бедная, несчастная, глупая женщина, которая заблудилась во дворце во время приема у Императрицы.

— Но у Императрицы нет приема.

— Значит, мы его организуем. Завтра же. Я чувствую непреодолимое желание подарить Императрице... скажем... редчайший набор благовоний. Которые вызывают сонливость у стражи.

Я подошла к окну, ночь была темной.

— Держись, Хасо, — прошептала я ветру. — Я найду доказательства и уничтожу этого старого паука, даже если мне придется сжечь весь Дворец.

Зима в столице в этом году наступила рано. Первый снег лег на черепичные крыши, укрыв город.

Я ненавидела зиму. Зима требовала движений, чтобы согреться. Но в этом году холод был не снаружи, он поселился внутри меня, в той пустоте, которую оставил после себя Чон Хасо.

Прошел месяц.

Тридцать долгих дней.

Семьсот двадцать часов тишины.

Я сидела в Западном кабинете, кутаясь в меховую накидку из чернобурки. Передо мной стояла жаровня с углями, но пальцы все равно зябли.

— Госпожа, — Тэ-О вошел бесшумно, стряхивая снег с плеч. — Гонец с Севера.

— Живой?

— Гонец? Едва дышит. Загнал трех лошадей. Но письмо у него.

Он протянул мне сверток. Не официальный тубус с сургучом. Маленький, грязный сверток, замотанный в промасленную тряпку, чтобы уберечь от влаги.

Я схватила его, забыв про свою маску ленивого безразличия.

Пальцы дрожали, разрывая ткань.

Бумага была грубой, дешевой, видимо, хорошая закончилась. От неё пахло дымом костра, лошадиным потом и... чем-то металлическим. Кровью?

Я развернула лист.

Почерк Хасо. Резкий, угловатый, словно высеченный мечом на камне. Но в некоторых местах чернила расплылись — он писал на колене, возможно, под снегом.

«Моей жене, которая, я надеюсь, сейчас спит.

Здесь, на границе, снег другой. Он не падает хлопьями, как в столице. Он летит горизонтально, как маленькие ледяные кинжалы. Ветер воет так, что иногда мне кажется, будто это плачут духи гор.

Вчера мы разбили лагерь у подножия горы Пэкту. Я нашел кое-что интересное. Среди голых скал, в расселине, рос куст дикого чая. Удивительно упрямое растение. Вокруг лед, а оно зеленеет. Я сорвал несколько листьев и заварил их в шлеме (не говори Ма-Донгу, он бы умер от разрыва сердца, узнав, как я обращаюсь с посудой).

Чай получился горьким. Очень горьким. Почти таким же, как тот отвар, которым ты поила меня после нашей ссоры с родственниками. Помнишь?

Я выпил его и почувствовал тепло. Но не от кипятка.

Я вспомнил, как ты морщишь нос, когда тебе не нравится еда. Как ты кутаешься в одеяло, оставляя снаружи только глаза. Как ты ворчишь, когда я бужу тебя.