Книга Ненужная вторая жена Изумрудного дракона, страница 43 – Ангелина Сантос

Я не сразу взяла его.

Сердце стучало слишком громко.

Из темноты у камина послышалось еле слышное сопение.

Горошина сидел в щели между камнем и полкой для дров. Маленький, пыльный, недовольный до кончиков своей лохматой шерсти.

— Нет ключа, — сказал он.

Я посмотрела на ключ.

Потом на него.

— Конечно. Совсем нет.

— Не брала. Не давала. Сам пришёл.

— Разумеется.

Он шмыгнул носом.

— Белая леди плакала. Ключ пел. Все боялись. Горошина спрятал. Горошина хорошо хранит.

Я говорила очень тихо, чтобы не спугнуть:

— Что он открывает?

Дух кладовой сжался.

— Где стекло. Где листья мёртвые. Где сердце дерева спит.

Оранжерея.

Я почувствовала это раньше, чем успела подумать.

Закрытая оранжерея, о которой все молчали. Место, куда ходила Элиана. Место, связанное с портретом, кольцом и ключом, который “упал” в ночь пожара.

— Почему ты отдал его мне?

Горошина долго молчал.

Потом пробормотал:

— Не отдал. Положил. Разное.

— Хорошо. Почему положил?

Янтарные глаза блеснули из тени.

— Ты сахар дала. Ложки собрала. Не сказала “пусто”. И смеялась, когда страшно.

У меня сжалось горло.

Вот так иногда тебя принимают не люди, а пыльный дух кладовой, и почему-то это оказывается важнее половины светских благословений.

— Спасибо, — сказала я.

Горошина насупился.

— Не хозяйка.

— Я помню.

— Пока.

Он исчез в щели.

Я осталась одна с ключом.

Металл был холодным, когда я наконец взяла его в руку. Но через мгновение в ладони отозвалось тихое тепло. Не сильное. Зовущее.

За окном ветер качнул ветви ясеня.

Где-то далеко, в глубине Грейнхольма, словно ответом, тихо звякнуло стекло.

Я закрыла пальцы вокруг ключа.

И впервые с того момента, как вошла в этот дом, замок не показался мне чужим.

Он показался домом, который слишком долго ждал, когда кто-нибудь перестанет спрашивать разрешения у тех, кто привык молчать.

Ключ я спрятала под подушку.

Глупое место, конечно. Слишком детское. Так прячут письма от неподходящих юношей, засушенные цветы, украденные сладости и прочие маленькие преступления, за которые взрослые делают вид, что сердятся.

Но мне не хотелось класть его в шкатулку. Не хотелось запирать в сундук. Не хотелось убирать туда, где он снова станет вещью.

Под подушкой ключ казался ближе к сну.

А я, если честно, боялась засыпать.

Грейнхольм в ту ночь был неспокоен. Не шумел — нет, в этом доме всё важное происходило тише, чем капля воды падает в миску. Но где-то далеко поскрипывали балки, вздыхали трубы, в стенах шёл слабый сухой шорох. Иногда мне казалось, что по коридору кто-то проходит и останавливается у моей двери. Я замирала, прислушивалась, но шаги не повторялись.

Камин горел ровно.

Почти дружелюбно.

— Не делай вид, что ты ни при чём, — сказала я ему вполголоса.

Пламя лениво дрогнуло.

Я легла на бок, подсунула ладонь под подушку и нащупала ключ. Холодный металл уже не обжигал. Наоборот, едва заметно грелся, словно маленькое сердце под тканью.

Оранжерея.

Там, где стекло. Где листья мёртвые. Где сердце дерева спит.

Я повторяла слова Горошины, пока они не превратились в колыбельную для человека, которому не надо спать. В конце концов усталость всё равно взяла своё. Мысли начали путаться. Ключ под ладонью стал тяжёлым, потом далёким.

И тогда мне приснился зелёный свет.