Книга Ненужная вторая жена Изумрудного дракона, страница 40 – Ангелина Сантос

Я сделала шаг внутрь.

Где-то в темноте звякнула ложка.

Марта закрыла глаза.

— Только не начинай, — сказала она в пространство.

Ещё один звяк.

Потом третий.

Сивка прошептала:

— Горошина проснулась.

— Кто? — спросила я.

Ответ пришёл сверху.

Мне на голову упала фасолина.

Не больно. Оскорбительно.

Бран прыснул, тут же получил от Марты взглядом по затылку и замолчал.

Я подняла фасолину с пола.

— Доброе утро, Горошина.

На дальней полке что-то шевельнулось.

Маленькое. Серое. Лохматое. Похожее то ли на комок пыли, то ли на очень старую варежку с янтарными глазами. Существо сидело между банкой сушёной мяты и мешочком тмина и смотрело на меня с глубочайшим подозрением.

— Не доброе, — пискнуло оно.

Голос был тонкий, скрипучий, как плохо закрытая дверца шкафа.

Сивка ахнула.

Бран выронил корзину.

Марта нахмурилась.

— Со мной он три года не разговаривал.

— Возможно, вы не здоровались, — сказала я.

— Я ему сливки ставлю!

— Сливки — это не разговор.

Горошина фыркнул, и с полки посыпалась пыль.

— Новая. Вторая. Пахнет дорогой. Пахнет чужим платьем. Пахнет мукой. Не хозяйка.

Я подняла брови.

— А ты вежливостью не пахнешь совсем, но я же молчу.

Сивка закашлялась.

Марта медленно повернулась ко мне с выражением почти гордого ужаса.

Горошина раздулся. То есть стал чуть более круглым комком пыли.

— Не хозяйка, — повторил он.

— Пока нет.

— Не будет.

— Это мы ещё посмотрим.

Он скрылся за банкой.

Через мгновение где-то в глубине кладовой с грохотом упала крышка.

Марта тяжело вздохнула.

— Поздравляю. Вы ему понравились.

— Это было “понравились”?

— Если бы нет, он бы уронил банку с патокой. Её потом неделю отмывать.

Я прошла вдоль полок.

Кладовая действительно была не в порядке. Не явном, не для глаз обычного человека. Мешки стояли ровно, бочки подписаны, травы развешаны аккуратно. Но соль в одном углу слежалась камнем. Мука у дальней стены была тяжелее, чем должна. Банки с сушёными ягодами запотели изнутри. Две связки лука почернели, хотя остальные рядом были крепкими.

Дом портил припасы выборочно.

Или кто-то делал это за него.

— Когда началось? — спросила я.

Марта шла рядом, держа фонарь.

— После пожара. Сначала немного. То молоко, то мука. Потом хуже. Лорд списывал на сырость. Кайр — на поставщиков. Я — на всех сразу.

— А Горошина?

С верхней полки донеслось:

— Горошина не виноват!

— Я не обвиняла.

— Все обвиняют. Ложки пропали — Горошина. Соль мокрая — Горошина. Ключи нет — Горошина. А Горошина хранит! Горошина помнит!

— Что ты помнишь?

Марта резко сказала:

— Миледи.

Но было поздно.

В кладовой стало холоднее.

Горошина выглянул из-за мешка с чечевицей. Янтарные глаза потускнели.

— Огонь, — прошептал он. — Стекло. Белая леди плачет. Зелёный господин кричит. Ключ падает. Ключ поёт. Никто не берёт.

У меня перехватило дыхание.

— Какой ключ?

Существо тут же будто очнулось. Глаза снова стали злыми.

— Нет ключа!

— Ты только что сказал…

— Нет! Нет! Нет!

И с полок посыпались ложки.

Они падали отовсюду: из корзинки с орехами, из мешка с фасолью, из-за банок, из щели между полками. Маленькие, большие, деревянные, оловянные, серебряные, одна даже с треснутой костяной ручкой. Бран вскрикнул и прикрыл голову корзиной. Сивка спряталась за Марту.

Одна ложка стукнула меня по плечу.

— Ай!