Книга Ненужная вторая жена Изумрудного дракона, страница 30 – Ангелина Сантос

— Тогда чего она боялась?

Сивка опустила глаза.

— Не знаю. Может, замка. Может, драконов. Может, себя. Она иногда ходила по ночам. В оранжерею.

Я подалась вперёд.

— В оранжерею?

Сивка прикусила губу.

— Мне нельзя говорить.

— Потому что Рейнар запретил?

— Потому что здесь все делают вид, что оранжереи больше нет.

— Но она есть.

— Есть.

— Где?

— Миледи!

— Я не пойду туда сейчас.

Сивка посмотрела на меня с таким недоверием, что стало даже обидно.

— Не пойду, — повторила я. — Пока.

— Вот это “пока” мне совсем не нравится.

— Мне тоже многое не нравится. Например, дальнее крыло, отвар со сонником и мёртвые женщины у окна.

Сивка побледнела.

— Вы её видели?

— Тень.

— Может, ветки.

— Может.

Мы обе знали, что нет.

Я смыла муку с лица, переоделась в чистое платье и попыталась заняться тем, что всегда спасало меня дома: порядком. Разложила вещи в шкафу. Пересчитала книги. Поставила шкатулку с травами на столик. Нашла в сундуке бабушкину серебряную ложку и положила её отдельно, почему-то надеясь, что она не почернеет, если я возьму её в руку.

Почернела.

Не сильно. Только тонкая серая дымка прошла по черенку.

Я вздохнула.

— Прости, бабушка.

Сивка смотрела на ложку с безопасного расстояния.

— Это из-за проклятия?

— В каждом доме слово “проклятие” используют, когда не хотят разбираться.

— А если это правда проклятие?

— Тогда придётся разобраться особенно внимательно.

Она выглядела так, будто я предложила связать салфетку из молний.

После полудня мне прислали обед.

На этот раз прислали.

Поднос принёс тот самый пожилой лакей с длинным лицом. На подносе был суп, ломоть утреннего хлеба, сыр, груши и горячий чай без сонника. К чаю прилагалась маленькая записка.

Не от Рейнара.

От Марты.

“Ешьте, пока тёплое. И не суйте нос в северное крыло на пустой желудок.”

Я невольно улыбнулась.

— Что там? — спросила Сивка.

— Забота в форме угрозы.

— Значит, от госпожи Марты.

Обед я съела почти полностью. Сивка получила половину груши, Пинне мы отправили сыр, а маленький кусок хлеба я положила на блюдце у камина.

Огонь вспыхнул чуть ярче.

— Не радуйся, — сказала я ему. — Мы с тобой ещё не друзья.

Пламя коротко треснуло.

Сивка перекрестилась кухонным способом, как Марта.

Ближе к вечеру я решила выйти.

Не в северное крыло. Не в оранжерею. Не к комнатам Элианы. Я ведь обещала — не прямо, но достаточно, чтобы не начинать войну в первый же день после завтрака.

Я просто хотела пройтись.

Восточное крыло давило. После ночного шёпота и утреннего кольца сидеть в комнате было всё равно что ждать, когда стена снова заговорит первой. А я предпочитала задавать вопросы сама.

Сивка вызвалась проводить меня.

— Чтобы вы не заблудились, — сказала она.

— Или чтобы я не ушла куда нельзя?

— И это тоже.

— Честно.

— Бессмысленно врать женщине, которая слышит тесто.

Мы пошли через галерею.

Дневной свет уже уходил, и замок снова менялся. Вечером Грейнхольм становился красивее и страшнее одновременно. Тени смягчали трещины на камне, свечи зажигали золотые пятна на стенах, зелёные огни в лампах казались глубже. Но вместе с красотой приходило ощущение, что замок перестаёт притворяться обычным домом.

Он вспоминал, что старше всех нас.

Мы прошли мимо портретов предков. Я старалась не смотреть слишком пристально: в старых домах портреты иногда обижаются, если разглядывать их как мебель. Но один взгляд всё равно поймала — женщина с серебряными волосами, в зелёном платье старого покроя. В её лице было что-то от Рейнара: та же форма скул, тот же упрямый подбородок.