Книга Двор Опалённых Сердец, страница 360 – Элис Нокс

В центре сада стояло дерево.

Древний дуб.

Огромный. Величественный. Старше всего, что я видела в жизни, старше времени, старше памяти.

Ствол такой широкий, что обхватить его не смогли бы десять человек, держащихся за руки. Кора тёмная, почти чёрная, изборождённая глубокими трещинами, покрытая мхом, что светился изнутри мягким зелёным сиянием. Корни вросли глубоко в землю – толстые, узловатые, переплетающиеся, уходящие вглубь на многие футы, пронзающие саму суть этого мира. Крона тянулась к небу, раскинувшись над садом огромным шатром, усыпанная золотыми листьями, что светились изнутри мягким, тёплым светом заката.

Вокруг дуба кольцом текла вода.

Узкий ручей, окружающий дерево идеальным кругом, отражающий небо, листья, свет. Вода была чистой, прозрачной, но в глубине мерцало что-то золотое, древнее, живое и пульсирующее.

Магия.

Чистая, неразбавленная магия Осени, текущая в воде, ждущая, зовущая.

Алистор шагнул к воде, и за нами в сад ворвался король – запыхавшийся, с распущенными волосами, мантия развевалась за спиной.

— Стой! – закричал он, и голос прозвучал отчаянно, панически, полный страха, что я не понимала. – Алистор, стой! Это священное древо нашего рода! Сердце Осеннего Двора! Не смей его осквернять! Если ты введёшь туда кого-то недостойного, кто не несёт крови Осени…

Он не договорил, потому что увидел моё лицо – бледное, истекающее кровью, но с чертами, что были зеркалом его собственных.

Алистор не остановился.

Оберон отпустил его плечо и шагнул назад, перехватывая короля за руку:

— Прошу, – слово прозвучало как молитва, как мольба, как последняя надежда. – Не сейчас.

Он замялся, глядя на меня, потом обратно на короля, и что-то промелькнуло в золотых глазах – боль, решимость, надежда, отчаяние.

— Вашей дочери нужна помощь её предков.

Тишина.

Абсолютная, оглушительная, давящая, словно весь мир затаил дыхание.

Я видела, как король снова замер. Как побледнело лицо, потеряв последние краски. Как расширились глаза, полные шока, недоверия, надежды, что он боялся почувствовать, что он хоронил триста лет назад вместе с телами, что так и не нашёл.

— Дочери? – повторил он хрипло, словно не веря собственным ушам, словно слово обжигало язык. – Ты… ты сказал… дочери?

Голос сорвался, треснул пополам, потерял всю силу и власть.

Он шагнул ближе – медленно, неуверенно, словно боялся, что я исчезну, если моргнёт – и я увидела его лицо вблизи. Морщины вокруг глаз, седину в волосах, шрамы на подбородке, боль, что никогда не заживала, что жила в глубине янтарных глаз и пожирала его изнутри триста лет.

Он вглядывался в меня – в бледное лицо, в рыжие волосы, спутанные кровью и землёй, в зелёные глаза с янтарными искрами, что смотрели на него сквозь пелену боли и забвения.

Узнавал.

Черту за чертой. Изгиб скул. Форму губ. Упрямую линию подбородка.

— Это невозможно, – прошептал он, и голос дрожал, ломался, срывался на каждом слове. – Они мертвы. Она мертва. Они все мертвы. Мой отец… он убил их… триста лет назад… я видел… я искал…

Руки задрожали, сжались в кулаки так сильно, что костяшки побелели.

— Я искал их тела годами, десятилетиями, столетиями. По всему Подгорью, по человеческим землям, в каждом лесу, в каждой могиле. Но так и не нашёл. Ни одного. Ни единого следа. Я думал… надеялся… молился всем богам, что, может быть… может быть, они сбежали… может быть, они живы… может быть…