Книга Рейтузы для дракона. Заклинание прилагается, страница 74 – Аллу Сант

— Итого, — подытожил юрист, — ориентировочная сумма кампании на первые три недели — две тысячи сто двадцать восемь монет. Это, разумеется, без учёта непредвиденных расходов. Мы всё же имеем дело с вами, герцог.

Я всерьёз задумался. Не о том, чтобы выгнать его в окно. Я, в отличие от некоторых, взрослый дракон. Я задумался: а не проще ли было бы…

Жениться.

Да, я, Дарен Бранд, на минуту представил, как стою перед алтарём, держу за руку швею — ту самую, с ворохом ниток в кармане и дочкой, которая обладает драконьей магией.

Возможно, дешевле было бы просто сказать «да».

Но потом я вспомнил её взгляд. Этот прищур, как будто тебя видят насквозь. Эту иронию в голосе, эту стойкость на фоне полного отсутствия дворянского происхождения. И понял — нет. Женитьба на ней означала бы потерю всех рычагов. Потому что в этом браке командовать точно буду не я.

— Подпишите здесь, — сказал юрист, пододвигая бумагу.

Я вздохнул. Протянул руку и подписал.

Потому что если уж платить, то хотя бы за шанс. А девочка того стоила. А вместе с ней — и мать, которая по недоразумению ещё не поняла, какое у неё будущее. Но я-то знал. И намеревался его обеспечить. Да, дороговато, зато с перспективой.

Дарен Бранд

Иногда, чтобы изменить мир, достаточно одного взгляда. А иногда — одной идиотской колыбельной, сочинённой поэтом, который, по всем признакам, был в сговоре с моими врагами.

— …Спит дракон в пещере тихой,

Сны уносит ночь впотьмах.

Он не страшный — просто тихий,

Он хранит детей во снах.

Не кусает, не дымится,

Только крылья шевелит…

Я выдохнул. Медленно, глубоко. Так, чтобы не хрюкнуть. Это была уже третья песня. Дети смотрели на меня с напряжённым вниманием, воспитательница хлопала глазами, как будто вот-вот начнёт рыдать от умиления, а журналист, стоящий у стены, делал пометки. Наверняка считает, сколько раз я за это выступление скривился. В последнем пресс-релизе, наверное, напишет: «Герцог Бранд тронул сердца детей и проявил безмерную душевную теплоту». А я трогал только гриф фальшивой лютни, которую мне всучили в целях «визуальной искренности».

— Может, хватит? — прошептал я, склоняясь к воспитательнице. — Им же скучно.

— Вы так мило читаете, — прошептала она в ответ. — Настоящий… настоящий…

Она запнулась. Не зная, что выбрать между «отец» и «нянечка».

— Настоящий образец заботы, — наконец выдала она, и я почувствовал, как правая бровь у меня начала подниматься сама по себе, в знак внутреннего протеста.

Рядом, за длинным столом, дети уже наворачивали второй кусок пирога. Я же в это время неловко улыбался, пододвигал тарелки, помогал вытирать вишнёвую начинку со скатерти и пытался не выглядеть так, будто вот-вот сбегу через окно. Хотя именно это и собирался сделать, если честно.

— Герцог, — подал голос очередной ставленник юриста, которого отправили со мной, чтобы я не сорвал эту пытку, — не забудьте поднять девочку, которая хочет вам кое-что сказать.

— Что?.. Ах, да, — я обернулся. Передо мной стояла малышка с белыми косичками и взглядом, которым она явно хотела просверлить меня насквозь. — Да?

— А вы правда злой?

Я замер. Позади — лютня, сбоку — пирог, напротив — истина.

— Смотря в какой день, — честно сказал я. — Но сегодня я добрый еще как минимум полчаса.