Книга Клинок трех царств, страница 177 – Елизавета Дворецкая

— Неужели Вуефаст за Мистину не вступится? – спросила Правена у отца, когда зятья ушли. – Они ведь почти сваты.

— Да будут ли они еще сватами! – Славча махнула рукой. – Не нужна теперь Вуефасту такая сноха.

И в довершение всего Витляна могла остаться без жениха! Неужели Вуефаст, человек уважаемый, окажется таким слабодушным, что возьмет назад слово? Обречет невинную девушку на позорный разрыв?

Но такое радостное утро каждым вздохом ветерка говорило: все наладится. Спускаясь с Олеговой горы, Правена слышала пение – девушки собирались на лужку между горами, на берегу Глубочицы, чтобы оттуда все вместе идти на луга собирать травы. К радости Правены, Витляна и Влатта уже были там, и она бросилась обнимать свою посестриму, как будто вечная разлука грозила им уже сейчас. А какая Витляна красивая сегодня – солнце играет в золотистой косе, отражается в начищенных серебряных заушницах. Только в светло-серых глазах ее сквозь привычную гордость просвечивает печаль, и Правена не спрашивала о причине – лишь ласково взяла ее за руку. Пусть Вуефаст отвернется от Мистины, а Унегость – от невесты, она, Правена, не бросит посестриму, пока только может быть с ней.

И отвага ее пригодилась. Девушки косились на Витляну, и хотя дурных слов не говорили, близко не подходили, будто боялись заразиться. Удача, несчастье – заразны и прилипчивы хуже любой лихорадки. Только глянь в глаза несчастливому, обменяйся с ним парой слов – и поселится в тебе, скажется в самый неудобный час. Девки, которые не один год завидовали красоте, богатству, высокому и могучему роду Витляны, теперь косились на нее снисходительно, уже предвидя, как гордая дочь воеводская потеряет все. Правена изнывала, но казалось, меньше всех грозящие несчастья волнуют саму Витляну.

О разговоре в гриднице Эльги было известно всему городу. Болтали, само собой, об убийстве отца Ставракия, пересказывали слухи о бесах: мол, тащили его через город по воздуху, все улицы слышали. Тетка Гребеница сама видела! Как он кричал, люди слышали, на Щербаковом дворе слышали да на Миршином, да никто не мог выйти – оцепенение напало. Неясно было, почему за вину бесов князь спрашивает с Мистины, но воевода славился как человек «хитрый», не просто умный, но и обладающий тайными знаниями, а значит, как-нибудь он да причастен. Говорили, что боги не пожелали больше терпеть в Киеве Христовых служителей и их церкви. Потому и меч золотой отняли – дескать, когда Христовой веры в Киеве духу не останется, тогда меч Хилоусов к князю вернется. Об этом, мол, сообщить и ходили к Святославу вчера старейшины, и он, мол, им пообещал, что так и будет.

Даже собирая травы в пышных лугах над речкой Дарницей, говорили о бесах и золотом мече. Отнесли собранное домой, разобрали, развесили сушить. Ближе к вечеру, когда солнце повисло с закатной стороны, пошли в рощи снова – собирать цветы и плести венки. К тому времени на берегах Днепра и многочисленных впадающих в него рек и ручьев – Почайны, Лыбеди, Глубочицы, Совки, Буеславицы, Киянки, Мары, Велесова ручья, Сетомли и других – постепенно собирались люди. Жители каждой горы спускались к протекающей вблизи жилья реке, у каждого рода было свое излюбленное место, где начинали веселье, перед тем как пойти с ковшом пива к другим кострам. Парни вырубили в лесу длинную жердь с развилкой, на верхний конец крестообразно привязали палку, так что получилось подобие человека с раскинутыми руками и ногами. Девушки плели длинный-длинный плетень – сидели с ним на земле, будто лебединая стая, в белых нарядных сорочках, а младшие подносили охапки травы и цветов. Этим плетнем обматывали деревянного человечка сверху донизу, так чтобы он весь оделся в цветы – это был «Ярила», и его ставили возле главного костра.