Книга Клинок трех царств, страница 126 – Елизавета Дворецкая

— Божечки святы! – Фастрид выпустила из рук шитье, во все глаза глядя на сына.

Торлейв молчал, пытаясь сообразить, что теперь делать. Очень хотелось поехать в Ратные дома, сгрести этого стервеца за грудки, припечатать к стене и… А вот этого делать нельзя. Нельзя давать им знать, что тайна жабьего одеяльца раскрыта. Решать, когда кого прижимать к стене, может только Мистина. И ему придется об этом рассказать.

С тяжким вздохом Торлейв встал, поднял пострадавшую тетрадь и завернул в первую попавшуюся сорочку.

— Ты куда? – тревожно спросила Фастрид.

— К княгине.

— Зачем? – Фастрид встала и подошла к нему.

— Надо показать Свенельдичу. Чтобы он знал, откуда…

— Тови, ты с ума сошел. Никому нельзя об этом знать. – Фастрид встала между ним и дверью. – Ты теперь хочешь весь дом опозорить? Чтобы стали говорить, что это мы с тобой Вуефасту жабу подложили? Чтобы нам двор подожгли? Ты не знаешь, до чего люди злы на греков – хочешь с ними заодно пойти? На торгу уже толкуют – мол, пожечь бы их, пока боги не разгневались. Плынь, вон, уже сожгли – туда же хочешь?

— Люди не узнают.

— Вот и молчи. Убери эту дрянь подальше. А лучше бы вовсе сжечь. Ничего не знаем, и все.

— Свенельдич мне велел наши пергаменты проверить. Спросит.

— Скажи, наши все целы.

— Ему? – Торлейв взглянул на мать с сомнением и сожалением.

— Ну а что он тебе – князь и бог? Отец родной?

Своим браком с Хельги Красным Фастрид была обязана Мистине – это он придумал, как уладить притязания двух Эльгиных братьев ко всеобщей пользе, и всех уговорил. Но не по доброте душевной. Фастрид отлично помнила тот день двадцать с лишним лет назад, когда ее позвали к Эльге и там Мистина рассказал, чего они от нее ждут. Она была нужна им, чтобы открыть перед Хельги ворота хазарского Самкрая. Фастрид согласилась – ради Хельги, а не ради них. Любви к новоявленным родичам она и тогда не питала. Ей помнились глаза Мистины – взгляд веселый, полный восхищения перед хитроумным замыслом, оценивающий – выйдет ли из нее тот ключ, который им нужен? Они сознавали опасность, которая будет ей грозить, но это их не остановило. Дальше было еще хуже: во время второго похода на греков именно Мистина вынудил Хельги навсегда покинуть Киев и Русскую землю, толкнул его искать счастья за морями, что его и погубило. Неприязнь к нему несколько лет продержала уже овдовевшую Фастрид в Карше. Но потом она все же осознала: сын Хельги Красного, двоюродный племянник Олега Вещего, может быть полезен и грекам, и хазарам. А значит, ей придется уже сейчас за него выбрать: с кем он. Обида оказалась все же не так велика, чтобы растить сына пособником врагов, и Фастрид вернулась на Русь. Здесь Мистина и Асмунд разделили отцовские обязанности при шестилетнем сыне их общего родича. Жаловаться не приходилось: оба отнеслись к Торлейву, как к родному сыну, хотя не могли не сознавать опасность, которой им грозило само существование законного сына Хельги Красного. Фастрид знала, что обязана Мистине благодарностью за заботу о Тови, но не оставляла мысли: настанет день, и ее сын, зачатый, кстати сказать, в ходе того опасного дела, тоже послужит для Мистины орудием в каком-то опасном деле.

— Он мне верит, – подумав, ответил Торлейв. – И я его не обману.

Он-то знал, какое это редкое отличие – доверие Мистины. Предавший такой дар его не заслуживал.