Онлайн книга «Клинок трех царств»
|
Торлейв со своими дренгами ушел среди последних, забрав с собой Касая. По дороге домой намекнул: тот хоть и человек вольный, но его Фастрид в доме держит для ухода за скотиной, а не для посиделок с немцами. Но обещал отпускать туда хоть каждый день, если Касай передаст ему, если увидит или услышит что-нибудь любопытное. — Не похоже, чтобы у немцев какие проказы были на уме, – сказал Торлейв назавтра Мистине; он теперь чуть не каждый день заезжал то к нему, то к Эльге – узнать, нет ли чего нового. – Но и хазар вере учить тоже не похоже, чтобы собирались. Тудор Телега пива наварил, как на свадьбу, да и пирует всяк день с кем попало. А друг мой Хельмо сам по гостям ходит. Вчера у князя был, а назавтра к Будомиру зван. Мистина прошелся по избе. Он обсуждал «жабье дело» со своими людьми, и Альв с Ратияром согласились: разрубленный денарий мог попасть к бабе Плыни не прямо от немцев, а через торг, украсть же часть листа из Псалтири тоже мог кто угодно, приметивший, что на время воскресной службы иерейский двор остается пустым, а изба не запирается. Умение держать калам в руке могло указывать на любого грамотного человека, владеющего хоть какими-то листами или свитками пергамента. Опять, выходит, жидины или моравы. Даже скорее моравы: те бывают в церкви постоянно и знают, что отец Ставракий приводит весь свой двор, кроме кур. Те и другие могли отрезать часть листа от какой-нибудь из своих книг или свитков. В Козарах ничего такого не нашли, но это может означать только то, что спрятали хорошо или вовсе уничтожили. На основании таких гадательных подозрений по всей строгости допрашивать послов, да не от кого-нибудь, а от императора, было бы делом незаконным. Обмен грамотами с Оттоном, как признавала и Эльга, требовал уважения к его людям: и купцы, и послы обоих владык имеют право на безопасность. Чтобы обвинить немцев в наведении порчи и в убийстве Плыни, требовалось схватить за руку при свидетелях. А настроения в Киеве такие, что посажение в поруб немцев будет понято как попытка обелить «княгининого грека», да и только. Сам Святослав первым подумает так, а его согласие, как соправителя Эльги, для такого важного дела было необходимо. Услышав, чем занят «учитель веры», Мистина усомнился: может, и правда зря на немцев думает? Что им до обручения Витляны с Унегостем? Но чутье упрямо противоречило рассудку, а своему чутью, обостренному сорока годами разных испытаний, Мистина доверял. Что-то делать было еще рано, особенно пока ему не ясна цель всех этих каверз. Оставалось попробовать заставить гостей высказаться яснее. — К кому они назавтра званы, ты сказал? – Мистина повернулся к Торлейву. — К Будомиру. На обед. Взгляд Мистины упал на большой ларь, где хранились пожитки Витляны. Если самому пойти к Острогляду и напроситься на обед к его дочери – все с испугу притихнут и станут обсуждать, хорошо ли рожь взошла. Торлейв, имеющий славу парня бойкого, тоже может спугнуть «друга Хельмо». А вот пара молодых красивых женщин развяжет язык одним своим присутствием… * * * С семейством Будомира Хельмо так подружился, что родичи и соседи уже вовсю предрекали его сватовство к Явиславе как к единственной в доме готовой невесты. Сами родители ее подозревали нечто похожее, но сомневались, что такой зять им подойдет: что за радость провожать дочку за тридевять земель! Для Хельмо же это была удобная возможность узнавать, что говорят в городе и нет ли на их счет подозрений: Явислава уже показала, что сама держит нос по ветру и довольно сообразительна, чтобы предупредить опасность. После известия о смерти Плыни она сторонилась Хельмо и смотрела хмуро, но он улучил миг и шепнул ей: «Клянусь, это не я!» – и она постепенно успокоилась, особенно когда пошли слухи, что Красен винит в смерти матери людей Мистины. Один вопрос ее тревожил: как воевода узнал? Но может, когда допрашивали всех киевских волхвов, старуха сама как-то себя выдала. Щепки буреломные не догадалась получше спрятать… |