Книга Не шей ты мне, матушка, красный сарафан, страница 80 – Вера Мосова

Василко со Стёпкой накануне Рождества бегали колядовать с другими ребятами и вернулись с полным мешком гостинцев. А ещё они катались с горок, строили снежную крепость, играли в снежки. Стёпке было и радостно, что он попал в эту большую семью, где его приняли как родного, и немного горько от своего сиротства. Неделя пролетела незаметно. После новогоднего праздника стали собираться домой.

— Может, до Крещенья останетесь? – упрашивала Маруся Нюру. – Пусть бы Павел-то ехал, а вы со Стёпкой ещё погостили.

— Нет, сестрица, негоже так. Вместе мы приехали, вместе и уедем. Да и домой уже хочется. Как ни крути, а дом мой теперь там. У нас ещё будет повод повидаться, – улыбнулась она и погладила Марусю по её большому животу.

И повод для поездки не заставил себя долго ждать. Только вот нерадостным он оказался. Через несколько дней после Нюриного отъезда начались у Лукерьи схватки. Мужики тогда в лесу были, а Василко в школе. Анфиса с утра протопила баньку, Марусю отправила за повитухой, а сама возле Луши хлопочет. Как банька выстоялась немного, они с бабкой-повитухой подняли Лукерью и потихоньку отвели её туда. Вроде и не впервой ей, только в этот раз долго мучилась горемычная, тяжело рожала. Наконец разрешилась девочкой. Славная такая малышка, крепенькая, да и личиком пригожая.

Мужики вернулись, обрадовались. Иван был счастлив. Дочь родилась! Решили назвать её Анастасией, в честь Лушиной сестры. Только вот Лукерья с каждым днём всё угасала и угасала. Доктора привозили, он только руками развёл, ничем, мол, помочь не может. Тоскливо стало в большом доме. Разговоры вполголоса, ни смеха, ни улыбки, только Асенькин плач изредка раздастся. Маруся всё подле зыбки сидит, племянницу нянчит. Иван не отходит от постели жены. Анфиса ночи напролёт перед образами на коленях простаивает. И так день за днём. Но всё тщетно. Не поднялась Лукерья с постели, и месяца не протянула, померла.

Уж как Иван убивался! Обнял он ещё тёплое тело жены и в голос завыл. И вой этот всех просто с ума сводил. Маруся не выдержала, ушла к деду в малуху. Анфиса отвар травок успокоительных изладила, подаёт Ивану, а он ничего не видит, ничего не понимает, только Лушеньку свою обнимает ещё крепче. Прохор с лица спал, глядя на всё это. Как бы сынок-от умом не тронулся. Смерть всё время подле него ходит, самых дорогих ему людей уносит. Непросто это пережить. Уже и соседка, тётка Тоня, пришла покойницу обмыть, а Иван всё Лушу свою обнимает, из рук выпустить не хочет. Насилу оторвали его да на воздух вывели, чтоб немного в себя пришёл.

Хоронили Лукерью накануне Василковых именин, не повезло ему, без праздника парень остался. Но что уж тут поделаешь? Горе, оно завсегда не вовремя обрушивается. На похороны Нюра с Павлом не успели. Пока до них весточка дошла, пока доехали, к девятому дню как раз и угодили. Ивана невозможно было узнать: осунулся, почернел, глаза ввалились. Да и дома родного не узнала Нюра. Он как будто помертвел. Тихий стал, печальный. Маруся с глазами, полными страха, встретила сестру.

— Я так боюсь, – говорила она Нюре. – А вдруг я тоже помру?

— Не выдумывай! У тебя всё будет хорошо, – утешала её Нюра, хотя понимала, что едва ли успокоит Марусю. Сано, поди, каждый день ей эти слова говорит, а что толку!