Книга Не шей ты мне, матушка, красный сарафан, страница 77 – Вера Мосова

Нюра, которая поначалу старалась украдкой смахивать слезу, уже плакала почти навзрыд. Павел Иванович, выслушав рассказ до конца, сказал:

— Ты, Степан, парень разумный, и у меня есть к тебе предложение. Можешь остаться у нас, если захочешь. Считай, что я нанимаю тебя на работу. Будешь на конюшне Силантьичу помогать. Там, возле кухни, есть небольшая комнатка, в ней и поселишься. Не спеши отказываться. Подумай. А сейчас иди, Прасковья тебя покормит.

Нюра вытерла слёзы, с благодарностью посмотрела на мужа и повела Стёпку на кухню.

Декабрь оказался снежным на радость детворе. К Рождеству по обе стороны от ворот уже лежали огромные сугробы. В одном из них Василко начал рыть пещеры и ходы. Это увлекательное занятие отнимало всё его свободное время, остававшееся от домашних дел и церковно-приходской школы. Вот и сегодня он азартно орудовал лопатой, когда к воротам подъехала какая-то повозка. С неё сошла женщина в чёрном одеянии, и малец понял, что это монахиня.

— Вы на постой к нам? – спросил он, поприветствовав её.

— Нет, сынок, просто мимо проезжала.

— Может быть, Вы хотите пообедать? – продолжал он задавать свои вопросы. – Я могу проводить в горницу, маменька Вас накормит.

— Спасибо, я поеду дальше, вот только вручу тебе подарочек на Рождество.

И она протянула парнишке серебряный нательный крестик.

— Я не могу принять его, матушка! Мне родители не разрешают брать подарки от незнакомых людей.

— Держи, это крестик твоей матери! – сказала она громким шёпотом, сунула подарок ему в руку, развернулась и, сев в кошёвку, приказала трогать.

За ворота выскочила встревоженная Анфиса и бросилась к Василке:

— Что, сынок? Что она хотела от тебя?

— Да ничего, крестик вот твой подарила, – сказал он, протягивая ей подарок. – Только я не понял, почему твой крестик у неё оказался. И она ничего не объяснила.

— Аааа! Это, видно, я его потеряла, – сказала она растерянно и взяла крестик. – Ладно, ты играй тут, только от двора не убегай никуда.

Анфиса на нетвёрдых ногах вошла в малуху деда Степана. Тот по её лицу сразу понял – что-то стряслось. Он подвинул ей табуретку и сел напротив, взяв её руки в свои.

— На тебе лица нет, Фисушка, – с волнением произнёс он. – Может, водички?

— Всё, тятенька, близится час, скоро придётся Василке всю правду рассказать, а я не знаю, как он её примет.

И она раскрыла ладонь, показывая деду крестик:

— Вот, монашка сейчас была, крестик материн ему отдала, а он, глупыш, подумал, что мой.

— И правильно подумал, ты и есть его мать, а кто же ещё? И не рассказывай ему пока ничего, мал он ещё этакую правду знать. Растёт в любви и заботе, семья у него есть, отец с матерью, сёстры, брат. И все его любят. Окромя нас с тобой да Прохора, никто ведь ничего не знает. А если кто со стороны появится да наговорит ему чего, будем сказывать, что неправда всё это, попутали люди. Нам-то он больше поверит.

— А если не поверит?

— Ой, мила дочь, знать-то и впрямь ты сильно перепугалась! Совсем ничегошеньки не соображашь! Да кому ж и верить-то, как не нам? Не затевай панику, Анфиса! Нет пока причин для этого! Жизнь сама всё расставит, как надо!

— Боюсь я потерять его, тятенька. А ну, как мамаша явится да отнять его захочет? А он у нас такой парнишечка ладный вырос, ласковый, заботливый. А сколько я ночей бессонных провела, пока на ноги его поставила! Сколько слёзонек пролила, когда он с коня ещё мальцом свалился! А в речке когда тонул! Хорошо, Иван успел вытащить… И теперь отдать его?