Книга Березина. Короткий роман с послесловием (изд. 2-е, испр. и доп.), страница 42 – Израиль Мазус

— Не бойся, — сказал Энгельгардт, глядя в глаза жандарму, — нет на тебе вины за мою смерть.

И в то же самое мгновение лошади рванули с места, и еще три жизни добавились к тем тысячам и тысячам жизней, что были погублены в последние дни на обоих берегах Березины.

Ночь Гридин провел в одном из домов на мызе Старый Борисов, рядом с имением князя Радзивилла. Утром он намерен был прибыть в штаб к Чичагову. Действия отступающего Наполеона теперь вызывали среди многих русских офицеров снисходительные насмешки. Страх перед преследователями был так велик, что французы разрушали за собой мосты через Гайну, ничуть не задумываясь о том, что действия сии производились совершенно напрасно. Мороз так сковал речку, что догонять Наполеона можно было теперь не только в любом ее месте, но даже и по болотам.

Когда утром Гридин вновь прибыл к переправе, ему не терпелось как можно скорее попасть на правый берег. Большую часть пленных куда-то увели. У нескольких ярко пылающих костров грелись те, кто был оставлен, чтобы чинить переправу. Из дворов доносились громкие голоса мужиков и баб.

Гридин, никак не желая смотреть в сторону сосны, все же нечаянно повернул голову и с удивлением увидел, что казненных под ветвями нет, а только болтаются на ветру концы трех веревок. Денщик Гридина Федор поскакал к мужикам и от них узнал, что произошло.

— Поздним вечером приезжали на телеге жиды и забрали своих покойников, — доложил он Гридину. Помолчал, потом добавил: — Темные люди!

— Отчего же? — спросил Гридин.

— Так ведь оттого, что думают, будто бы жиды наши погублены безвинно.

Слова были пустыми, однако Гридин испытал вдруг непреодолимое желание быть в эти часы в городе. Он медленно развернул лошадь обратно к борисовской дороге и после некоторых раздумий пришпорил ее…

В Борисове среди пепелища и разора Гридин увидел как в одиночку, так и толпами куда-то спешащих евреев. Следуя за ними, он оказался на кладбище. Гридин сошел с лошади, бросил поводья Федору и, стараясь быть малозаметным, подошел к месту, где толпился народ. Он увидел повозку, на которой, зашитые в саван, лежали три покойника. Точно на такой же повозке братьев привезли в Студенку. Чернела земля, выброшенная из могилы.

Гридин заметил стоящих в стороне нескольких молодых офицеров и гражданских лиц определенно христианской наружности и подошел к ним.

— Должен тебе заметить, что во всем случившемся я склонен видеть пример высочайшего самопожертвования, — услышал Гридин тихий голос одного из офицеров, — ради спасения личности, которая имела смелость объявить их свободными и равными со всеми иными народами земли.

— Какой же ты, право, Никита, мечтатель, — тут же возразил ему другой. — Вглядись в образы их и подумай: может ли народ, потерявший собственного Бога, иметь сколько-нибудь ясное впечатление о свободе?

У могилы произошло движение, и пронзительные женские голоса взметнулись над кладбищем. Гридин узнавал женщин и вспоминал их имена — Фира, Хая, Рахиль, Эмма, Маша… Затем все стихло, и на возвышение рядом с повозкой поднялся молодой человек в накинутом на плечи талесе. «Давид!» — едва криком не вырвалось из груди Гридина имя сына Энгельгардта…

Как странно, думал Гридин, что за все эти дни он ни разу не вспомнил о Давиде. В записке, которую он направил после первого своего посещения Борисова князю Куракину, Гридин указывал, что племя, доставшееся России от Польши, весьма расположено ко всем тем понятиям и знакам, которые особо чтимы и в российском обществе, включая также и понятие о воинской доблести. Именно Давид, воспитанник князя Осташкова, и вдохновил его тогда на сии слова^[21].