Книга Березина. Короткий роман с послесловием (изд. 2-е, испр. и доп.), страница 45 – Израиль Мазус

Ему было неловко, что пришлось говорить без подробностей. Еще захотелось спросить, а был ли Владимир потом на той переправе, но отчего-то не спросил. Владимир заметил новую перемену в лице брата и, наклонившись к нему, тихо проговорил:

— А про то, что Бонапарта упустили, ты, брат, не печалься. Нельзя нам было сажать его, как Пугача, в клетку. — И еще тише добавил: — Никак не заслужил он у нас, русских, такого обхождения, ежели б мы схватили его на Березине.

— Можно ли такое говорить, Владимир? — тоже тихо произнес Гридин. — В толк не могу взять, к чему слова твои.

Во все время беседы братьев в комнату часто забегали девушки, разгоряченные танцами. За диваном стояла большая чаша с водой. Они ополаскивали лица и, приподняв платья, испуганно глядя вокруг, не видит ли кто, брызгали под них воду с ладошек.

— А к тому слова мои, что Бонапарт утвердил кодекс свобод и подарил их всей Европе. Истинных свобод. Каждый солдат у него — гражданин. А у нас кто? Раб бессловесный. Сегодня он герой, а завтра любой сатрап деревенский, что пороха не нюхал, на конюшню его отправит плетьми бить. Не так разве, Георгий?

И опять разговор с братом был Гридину не по душе. Желая переменить его, да так, чтобы Владимира не обидеть, он спросил:

— Ты Турского помянул. Не тот ли полковник, что в Бресте служил?

— Тот самый, — обрадованно ответил Владимир. — Отменный служака. Тебя с ним тоже судьба сводила?

— Никогда не видел, но по одной депеше его поручение от императора имел. Ту депешу император воплем назвал.

— О чем была депеша? — с интересом спросил Владимир.

— О евреях. Турский писал, что они все как один сомнительны на случай войны с французом.

— Знаю. Говорил мне. Сказал, что тогда у него затмение было, которое только в войну и прояснилось. Верными государю оказались евреи. Он же, Турский, и представляет их теперь к наградам…

Вернувшись после бала, Гридин сказал Федору, что устал и хотел бы рано лечь спать. В середине ночи он проснулся от странного чувства тревоги. Будто бы в комнате, помимо него, присутствовал кто-то еще. Он приподнял голову и при смутном свете лампады увидел сидящего в ногах человека. Гридин испуганно вскрикнул, протянул руку к оружию, и в этот миг ночной незнакомец повернул к нему лицо, и Гридин узнал в нем… Мойшу Энгельгардта.

В ужасе Гридин стал произносить какие-то невнятные и никак не связанные друг с другом слова, пока, как ему показалось, не взял себя в руки и не произнес, вставая:

— Что вам здесь угодно? — И еще немного погодя, преодолевая себя, выпалил: — Вы кто?

Незнакомец молчал, и Гридин подумал, что если происшествие немедленно не разрешится, то ему этой же ночью суждено будет умереть совершенно нелепой смертью. От страха.

И когда он так подумал, незнакомец вдруг разомкнул губы и голосом, совершенно похожим на голос Энгельгардта, еле слышно произнес:

— Диб-бук.

Слово так прозвучало, словно бы откуда-то издалека кто-то два раза ударил молоточком. «Диб-бук», — повторил Гридин, и в это же мгновение ноги его подкосились, и он рухнул в постель. Когда же вновь открыл глаза, незнакомца в комнате не было.

— Это был сон! — прокричал Гридин. — Господи, господи, за что мне такое?!

Когда же заметил, что лежит поверх одеяла, похолодел всем телом. Потом зачем-то подбежал к окну и там увидел большое морозное пятно, которое медленно истаяло у него на глазах. После чего крепко заснул и когда поздним утром проснулся, то про все случившееся ночью опять подумал: сон. Но подумал уже спокойно и даже вслух произнес: какой странный сон. Голос его услышал Федор, вошел в комнату и сообщил Гридину, что приходил брат его Владимир, повидаться перед отъездом, да только им обоим будить его было жалко.