Книга Березина. Короткий роман с послесловием (изд. 2-е, испр. и доп.), страница 40 – Израиль Мазус

Перед рассветом арьергард французов и последние пушки были переправлены на правый берег, а мосты подожжены. Вопли отчаяния неслись с левого берега… Вскоре они сменились победными криками русских, которые подошли к переправе с обоих ее концов. На левом берегу снова запылали костры, а пленные французы сумели быстро восстановить оба моста.

В те же самые часы, когда армии Чичагова и Витгенштейна, наконец соединившись, приступили к преследованию Наполеона, в деревню Стахово к штабу в сопровождении ординарца прискакал Гридин, чтобы получить подпись адмирала под приговором всем трем братьям.

— Разве они еще живы? — с удивлением спросил Чичагов, подписывая приговор. — И потом… помнится мне, что лазутчиков было двое.

— Третий обнаружил себя позже, ваше высокопревосходительство, — сказал Гридин, — и надо полагать, что он самый опасный из них.

Гридин хотел спросить у Чичагова о мостах на Зембин, которые в целостности были оставлены Наполеону, подразумевая и здесь тоже чей-то предательский умысел. Однако полные страдания глаза Чичагова остановили его, и он не решился задавать ему столь болезненный вопрос.

Теперь, когда битва завершилась, мысли о ней причиняли Чичагову невыносимую боль. Однако, если бы Гридин и сказал ему о мостах, Чичагов знал, как ответить, найдя оправдание каждому действию генерала Чаплица. Точно так же, как были у него веские оправдания и всем остальным своим действиям. Успех Наполеона Чичагов объяснял той непозволительной медлительностью, с которой Витгенштейн приближался к Борисову, а оказавшись рядом с переправой и во всем превосходя противника, не смог одним ударом захватить ее. Непростительно медленно вел свои войска к Борисову также и Кутузов. Да, все было так, но именно Чичагов в глазах всего общества просто обязан был, поставленный волею судьбы против уходящего из Москвы Наполеона, стать полным его победителем. И теперь не только общество, но, может быть, и сам император не пожелает простить его за то, что он таковым не стал.

В тексте приговора была одна странность, которую Чичагов заметил, но осмыслил не сразу. Гридин уже уходил, когда Чичагов велел вновь показать ему приговор.

— Господи, думал, показалось, а здесь именно так и записано… Энгельгардт… Мойша… — прошептал Чичагов. — Мыслимо ли?! Генерал Энгельгардт, коего потеряли, когда началось дело под Борисовом, и вдруг опять… Энгельгардт… по его завершению, но токмо совсем иной, да еще жид из лазутчиков.

— О-о, ваше высокопревосходительство, — с воодушевлением воскликнул Гридин, — кабы знать все бездны, из коих происходят сии странности.

Гридин свернул приговор трубочкой, обвязал его тесьмой и, вновь опуская в сумку, подумал, что, пожалуй, не найти лучшего места для возмездия, чем у самой переправы. Прежде он намерен был казнить братьев на опорах разрушенного моста. Все свои распоряжения Гридин изложил письменно и отправил с ординарцем на хутор, сам же поскакал к Студенке.

Среди повозок, вокруг которых суетились обозные, криков и звонов, которыми была заполнена деревня, лая собак и ржанья застоявшихся коней, Гридин увидел вдруг одинокую быструю фигуру в длиннополом одеянии и черной шляпе. Видение это вырвало из его груди невольный, горестный вздох…

Когда Гридин скакал к переправе по изрытой подковами дороге, случилось одно удивительное происшествие. Откуда-то сбоку к самому краю дороги выбежал заяц и, к радости Гридина, долго бежал вместе с лошадью, да так близко, что, если бы Гридин захотел, он мог бы достать его плетью. Общий их бег был недолгим, но глаза Гридина увлажнились от нахлынувших чувств, когда заяц, перед тем как прыгнуть у куста прочь от дороги, безбоязненно, так показалось Гридину, на него посмотрел. И чувство было такое, что нет никакой войны, она ему как бы всего лишь привиделась. Даже воздух, который он глубоко вдохнул, в это мгновение показался ему особенно легким и пьянящим. Однако вскоре ужасные приметы войны открылись его глазам. Чем ближе к переправе, тем чаще попадались ему припорошенные снегом окоченевшие тела людей, как русских, так и французов, убитые лошади, развороченные орудия и повозки. Еще только показались мосты, а воображение Гридина уже было потрясено белыми столбами труб, торчащими вдоль реки на противоположном берегу. Эти несколько труб были всем, что осталось от деревни Студенка.