Книга Запад есть Запад, Восток есть Восток, страница 39 – Израиль Мазус

— Савельич!

— Савельич-то я Савельич, но только ты подойди поближе и покажи, что там у тебя в кармане, — попросил Фролов.

— Что это с тобой, отродясь ни у кого карманы не проверял, — с обидой сказал Трубкин. — Одна приятность была. А тут: что в кармане? Ну, чекушка в кармане. Нельзя, что ли, сегодня-то?! Или ты не знаешь?

— Чего не знаю?

— Вот дела! Неужели радио не слушал? Так нет больше нашего дорогого и любимого Иосифа Виссарионовича. За упокой его души, да по глоточку, когда электрод буду менять, святое дело, а, Савельич? — с озорным блеском в глазах выпалил Трубкин, который был из семьи сосланных кулаков и когда то рассказывал об этом Фролову.

— Тебе на высоте работать. Так что давай сюда свою четвертинку, и не гляди на меня так. Еще не хватало, чтобы мне за упокой твоей души пить пришлось…

— Так ты ж не пьешь?

— Для тебя сделал бы исключение, а бутылочку свою вечером получишь.

Фролов уже выходил из корпуса, когда ворота широко распахнулись, и колонны зэков, входя в промышленную зону, тут же стали рассыпаться на мелкие, необычно возбужденные группы, которые быстро расходились по своим рабочим местам.

Он шел в мастерскую металлических изделий и первый раз за много лет подумал, что может, зря ушел от своей судьбы? Каждый день под конвоем? Ну и что, зато не таился бы. Письма из дома получал бы от отца и матери, не звонил бы из Иркутска и Красноярска домой в дни их рождений. Слышал их голоса, а сам молчал. Или произносил чужим голосом:

— Извините, не туда попал.

По дороге Фролов зашел к себе в прорабскую, чтобы положить в сейф четвертинку Трубкина. Потом направился к Валерию Алексееву^[12], начальнику мастерских, чтобы узнать, почему заготовка, которая должна была поступить на один из объектов еще пять дней назад, все еще не готова.

Алексеев сидел за столом в своем кабинете один, и когда Фролов вошел, встал и быстро заговорил:

— Знаю, зачем пришли, Владимир Савельевич, но эти дни были у нас такими необычными, что все из рук валилось. Простите нас. У всех такое настроение, будто бы уже завтра нас пачками начнут выпускать на свободу. В жилой зоне надзиратели боятся заходить в бараки. Слышали бы, как сегодня поздравляли друг друга колонны, когда встречались! Конвоиры молчали и даже овчарки не лаяли. Хотя, вы-то человек вольный, и может, зря я вам все это говорю. Да наверно и думаете совсем по-другому, но только в свое оправдание я никаких других слов найти не могу и еще раз прошу прощения.

— Вам, Валерий Анатольевич, повезло, что объект еще не сдаточный, сегодня на планерке вряд ли о нем будут говорить, да и вряд ли будет эта планерка, но к следующей неделе заготовка чтоб была. Начинаются автономные испытания. Мы можем сорвать их. Объясните своим.

Затем Фролов помолчал и вдруг спросил, как-то очень легко перейдя с Алексеевым на «ты»:

— А что, Валерий, ты-то сам, неужели всерьез думаешь, что всех вас и на самом деле очень скоро начнут освобождать?

— Какой вы вопрос мне задали, Владимир Савельевич, — удивленно проговорил Алексеев. — Именно от вас я его меньше всего ожидал услышать.

— Это почему же?

— Да потому, что помню вас совсем другим. Хотите, чай с баранками? У меня и чайник вскипел.

— Да с удовольствием.

— Хотя, должен сказать, — продолжил Алексеев, — что в последние годы вы как-то очень заметно изменились. Куда-то пропала ваша былая сибирская простота. И вот — такой вопрос задали.