Книга Запад есть Запад, Восток есть Восток, страница 42 – Израиль Мазус

— А ты что, Колобок, и вправду знаешь, как арест с языка снять?

— Сам не знаю, но дед мой точно знает, — честно ответил Колобок. — Пошли к нему.

— И вот смотри ты, Павел Владимирович, сколько лет с тех пор прошло, а ведь Лисы с Колобками как тогда подружились, так и теперь все еще дружат.

Отца Павлуша слушал со счастливыми глазами, много смеялся, в ладоши хлопал, а когда новая сказка к концу подошла, сказал:

— А теперь я спать пойду, мне за две ночи выспаться надо.

Галя его проводила в детскую, откуда вскоре вернулась и сказала:

— Это удивительно, он как лег, так тут же и уснул. И ты меня тоже удивил. Я тебя таким еще никогда не видела и не слышала. Новый какой-то… Ты так никогда не говорил.

— Не понравился, что ли?

— Наоборот, только я не совсем понимаю…

— А ты ничего и не должна была понимать.

— Теперь я совсем тебя не понимаю…

Но тут зазвенел дверной звонок. Галя открыла дверь, и Фролов услышал ее голос:

— Папа, что случилось?!

— Несчастье случилось, доченька, сиротами мы остались. Вам ли не знать!

Фролов вышел на голос тестя в прихожую и еще раз поздоровался с ним. Они виделись у Бурдакова на траурном совещании, и Гладышев удивил его своим выступлением. Самим его началом, когда сказал: «Товарищи! Какого гиганта мы потеряли! Какую огромную человеческую личность! Какую душу!!!». Услышав такие слова, Фролов невольно вспомнил утреннюю цитату Алексеева о темных законах управления кровеносными сосудами и подумал, что тесть-то его, пожалуй, говорит с такой же страстью, которую он потом, увы, очень быстро растерял.

— Ах, вот ты о чем. Так мы об этом тоже с утра переживаем, — сказала Галя. — Как услышали. Я за тебя испугалась. Так поздно ты еще никогда не приходил.

Все вошли в гостиную.

— О вас думал, потому и зашел.

В руках Гладышев держал небольшого размера предмет в оберточной бумаге, которую он разворачивал с медленной бережливостью и когда развернул, открылся портрет Сталина с траурной лентой.

— Ты, Володя, у нас передовик производства, тебя сам Бурдаков в своих докладах упоминает, а столько времени живешь без портрета. Солнце у нас откуда восходит? Оттуда. Значит, портрету место на левой стене. Давай, Володя, молоток с гвоздем. Сам его на стене и прилажу.

Галя сразу заметила, едва портрет открылся, как стало темнеть лицо мужа, но Гладышев долго ничего не замечал, пока не остановил свой взгляд на Фролове. Тот не поднялся, все еще сидел.

— А тебе, Володя, что, как и моей дочери, тоже не нравится, что я к вам так поздно пришел? Спрашивала, что случилось. Вся страна знает, что случилось, только она не знает…

— Что это вы с такой вдруг обидой? — тихо проговорил Фролов. — Слышал я сегодня ваши слова, почувствовал, как болит у вас душа, так ведь и у нас она тоже болит. Так Галю напугали, что она, бедная, совсем у нас растерялась. Слов не может найти, чтоб вам ответить. У нее дети весь день с приходящей няней были. Сама на работе, переживала вместе со всеми. Потом весь вечер с детьми. Вскоре и мы с вами пришли. Что случилось? О чем еще она могла спросить вас в такое позднее время? О вас беспокоилась. Теперь обо мне. Вы вот время свое расходовали, о нас думали, портрет искали. Но только оглядите все комнаты. Есть у нас картины на стенах, или нет их? Даже в детской ни одной. Это понять надо, а вы обижаетесь. Не приучен я к картинам, не заложено во мне это. А портрет я вам, дорогой Антон Денисович, заверну и знаю, что в какой дом ни зайдете, везде вам за него спасибо скажут, и… простите меня, ведь не чужие же мы.