Книга Всё, во что мы верим, страница 4 – Екатерина Блынская

В целом Надеждино особо не дрожало и не отчаивалось. Только мужики придирчиво осматривали погреба и потихоньку запасали бензин для генераторов.

Олег с января служил на погранзаставе в Судже. Подписал контракт. Кто его сюда прислал, ближе к матери, Нике было ясно. Только она не понимала зачем. Наличие матери под боком испортит любую службу. И к тому же – чего ожидать из-за кордона? Никита ведь знал, что здесь неспокойно. И продавил этот Олежкин перевод.

И самое неприятное. Сам Никита много раз говорил, что хохлы тут только балуются, отвлекают. Если и посмеют напасть – то выберут Белгород. Отчего-то он уверен был в этом. И Ника верила, что это может быть правдой, ей так хотелось верить в эту правду.

Ника изучала тактическую медицину и на вопросы, зачем это нужно, говорила: а вдруг?

Попутно побелила хату, привела в порядок сад и даже сколотила во дворе маленькую беседку. Теперь только тишина леса окружала ее. Соседский дом и двор были забиты, отец Катеринки забрал собак и перебил скотину.

Иногда только слышалось, как сосед – старик Носов – идет за водой. Скрипит вал колодца, Носов загребает ногами, тащит тележку, бывшую раньше детской коляской его давно умершего сына, и легкая тень его коренастой фигуры пробегает по новым занавескам низенькой Никиной хатки.

В детстве Ника просыпалась рано. Бабка шла доить корову, а до того как доить, шуровала в печном зеве, толкала непрогоревшие дрова. Топиться начинали рано, с конца сентября – и до апреля. И только когда корова была в запуске, бабка позволяла себе полежать до семи. Да и то лежала не очень тихо: то молилась, то о чем-то разговаривала о своем. Беспокойная была бабуля. В войну она убежала в партизанский отряд и, когда они все полегли под Ветрено, а ее ранило, осталась единственным живым свидетелем того, что происходило в этих местах в сорок втором и сорок третьем. Наверное, потому и сошла с ума на старости лет.

Звук кочерги о чугун печного чрева, шорох дров, потрескивание и гудение. И уже кричат петухи, и корова мычит из сарая. Ждет.

Летом мимо окон соседи прогоняли гусей. Пять стад. И свист и вскрик деда Борьки или старика Родионыча – это их забота. Гусей загоняли в колхозное поле – в ячмень, овсы, пшеницу – или к воде, к речке, и там они паслись до вечера, никуда не отходя.

На берегу обычно сидел какой-нибудь дед и «доглядал» за птицами, бесконечно дымя самосадом.

Эти береговые деды были даже символичны.

Ника никогда не видела, чтобы кто-то не сидел на берегу с трубочкой или с самокруткой.

Вечные сторожа.

Кроме гусей, Ника ждала еще коров, идущих на выпас, и щелкающие удары пуг, взвивающихся капроновыми косичками вверх метра на три, а потом звук, чуть припаздывающий, плотный и оглушительный, как выстрел.

Так всегда начинались утра. Но это был уклад ушедших времен.

Теперь, в наше время, они начинались иначе.

Гудение самолетов, торопливые перестуки вертолетных винтов, дальние минометные отзвуки и пыханье РСЗО^[3].

Словно кто-то набрал воздуха в рот и, надув щеки, выпускает его длинными «пуух-пуух».

И, как в детстве, пришибленные петухи, которым дела нет до того, что происходит. Орут они в любое время, их часов не отменить.

— Хоть птицу не извели… – ворчала Ника, переворачиваясь на бок от окна.

В этом году она заклеила окна малярным скотчем, и теперь свет падал через них треугольничками.