Книга Всё, во что мы верим, страница 107 – Екатерина Блынская

Дошло до того, что Никита однажды приехал домой и понял, почему жена так старательно его избегает.

Он также понял, что Нику может поставить только на самую верхнюю полку, ближе к небесам, и Никита не допустит, чтоб она пала в быт, в его болотную обыденность.

Он понимал, что более близкие отношения с ней перестанут быть чудом и скатятся на нет очень быстро. Какой бы она ни была – он этого не хотел.

Да и Ника поняла это раньше его. Она предвидела, что у их проблемы не может быть решения. Только агония и конец.

В эти страшные часы оккупации, когда нельзя было знать, что случится через минуту – что упадет, что прилетит, что взорвется…

Никита бледнел на глазах от непережитой боли за Олега, которого даже ни разу не видел. Только однажды говорил с ним по телефону, да и то как просто старший товарищ, а не как отец.

Фотография Олега стояла на у него на рабочем столе, и как-то Анжела ее увидела и начала точить его.

На самом деле он никогда не был свободен. Никиту сковывала его мечта. Его цель. А когда целей стало больше – несвобода стянула горло и оставила маленькую, крошечную трубочку для дыхания, через которую он и получал воздуха столько и ровно столько, сколько было необходимо для жизни, а вернее, чтоб не задохнуться.

Узнав о том, что Ника не эвакуировалась, хотя и должна была уехать, ибо знала давно, что будет и чем ей это грозит, Никита даже не задумался про ту самую полочку, про быт, про всякое, что думал раньше и чем очень мучился.

Пробирался он к ней путаными путями, известными только ему и тем, кто его отправил. Настоящие наемники, обычно злые, и мирным тут наделали ужасных дел, посланные на не самую бедную курскую землю, которую нельзя было сравнивать с донбасскими территориями. Наемники были приятно удивлены тем, что увидели. И Никита зрел всюду почерк наемников. Их безразличие и безрассудство. Их страшное равнодушие к бедам живых людей.

Тут местами народ жил широко и вполне круто.

В некоторых селах, таких, как Надеждино, и вовсе стояли дачки у воды и все с лодочными гаражами, где в наличии были шикарные катера и моторки.

От Журавки потянулись на оккупированную землю гражданские любители иностранной сантехники. Угоняли и вывозили скот, гнали зеленые комбайны «Джон Диры» позади групп инженерной разведки – и тащили, тащили, оставляя за собой пепел, щепки и дерьмо в детских кроватках. Особенно любили грабители помочиться на мирные постели или затянуть и запереть в доме дохлое животное: пустячок, а приятно.

Никита переживал, на нем лица не было от беспокойства. Но он пока держал себя в руках, хоть и с трудом.

Тимур был абсолютно спокоен, только напевал песенку на фарси, которую они с Никитой выучили в Сирии.

— Зачем ты бередишь мое песчаное сердце этой любвеобильной песней? – спрашивал Никита.

— Потому что, – отвечал Тимур, красиво укладывая вокруг шеи зеленую арафатку, – я хочу, чтоб ты не грустил.

Он остался последним с потока Никиты в универе. С четырнадцатого года погибло уже семнадцать человек. И кое-кто не погиб, а растворился на работе. Но это тоже была своего рода гражданская смерть.

Перевод этой песенки был страшно пошлым, но Никита отвлекался от темных мыслей. Трое суток они уже чкались с Тимуром вокруг Железного, ждали группу Красули, проглядели все глаза и так, и через теплаки. РЭР вычислила координаты группы Красули, то есть того, что от нее осталось.